Все же я не вижу надобности, чтобы могила честного человека пряталась, точно индеец в засаде.
Я уплатил одному каменотесу в поселениях, чтобы он на могиле моего отца поставил в головах камень с высеченной надписью.
Обошлось это мне в двенадцать бобровых шкурок и сделано было на славу – искусно и затейливо!
Вот он и говорит каждому, кто бы ни пришел, что лежит под ним тело христианина, звавшегося так-то и так-то; и рассказывает, что делал в жизни этот человек, и сколько прожил лет, и какой он был честный.
Когда мы разделались с французами в старой войне, я съездил туда нарочно, чтобы посмотреть, правильно ли все исполнено, и я рад, что могу сказать: каменотес сдержал свое слово.
– Так ты хотел бы и на свою могилу такой же камень?
– На мою? Нет, нет; у меня нет другого сына, кроме Твердого Сердца, а много ли знает индеец о том, как и что принято у белых людей?
К тому же.., я и без того перед ним в долгу, я так мало сделал, пока жил в его племени.
Ружье, конечно, покрыло бы цену такой штуки.., но я знаю, малый с удовольствием повесит его в своей зале, потому что много оленей и много птиц было подстрелено на его глазах из этого ружья… Нет, ружье должно быть послано тому, чье имя вырезано на замке!
– Но есть человек, который любит тебя и с радостью осуществит твое желание, чтобы хоть этим доказать свою привязанность. И он не только сам обязан тебе избавлением от многих опасностей, но еще и принял в наследство неоплатный долг благодарности.
Будет и на твоей могиле стоять камень с надписью.
Старик протянул свою иссохшую руку и с чувством сжал в ней руку капитана.
– Я так и думал, что ты будешь рад это сделать, но просить мне не хотелось, – сказал он, – ведь ты мне не родственник.
Не ставь на нем никаких хвастливых слов – просто имя, умер тогда-то, столько-то лет; да что-нибудь из Библии. И больше ничего… Тогда мое имя не вовсе пропадет на земле; больше мне ничего не надобно.
Мидлтон обещал, и опять последовала тишина, прерываемая только редкими, отрывистыми словами умирающего, Он как будто закончил свои расчеты с миром и только ждал окончательного призыва, чтобы навек уйти.
Мидлтон и Твердое Сердце стали с двух сторон подле него и с печальным вниманием следила, как меняется его лицо.
Часа два эти изменения была почти неощутимы.
Источенные временем черты умирающего хранили выражение тихого и благородного покоя.
Время от времени он заговаривал. И все это долгое время, торжественно напряженное, пауни, как один человек, не двигались с места с чрезвычайной сдержанностью и терпением.
Когда старик говорил, все наклоняли головы, чтобы лучше слышать; а когда он смолкая, они, казалось, думали о его словах, оценивая их мудрость.
Пламя догорало. Старик молчал, и были минуты, когда окружающие не знали, жив он или уже отошел.
Около часу траппер оставался почти недвижим.
Только временами его глаза открывались и закрывались.
Когда открывались, их взгляд казался устремленным к облакам, что заволакивали западный горизонт, переливая яркими тонами и придавая отчетливость и прелесть красочному великолепию американского заката, И этот час, и спокойная красота этого времени года, и то, что совершалось, – все это соединилось, чтобы наполнить зрителей торжественным благоговением.
Вдруг среди мыслей о своем необычайном положении Мидлтон почувствовал, что рука, которую он держал, с невероятной силой стиснула его ладонь, и старик, поддерживаемый своими друзьями, встал на ноги.
Он обвел присутствующих взглядом, точно всех приглашая слушать (еще не отживший остаток слабости человеческой!), и, по-военному вскинув голову, голосом, внятным каждому, он выговорил одно лишь слово:
– Здесь!
И полная неожиданность этого движения, и вид величия и смирения, так примечательно сочетавшихся в старческом этом лице, и необычайная звонкая сила голоса на мгновение смутили всех вокруг.
Когда Мидлтон и Твердое Сердце, из которых каждый невольно протянул руку, чтобы старик оперся на нее, снова поглядели на него, они увидели, что тот уже не нуждается в их заботе.
Они печально опустили тело в кресло, а Ле Балафре встал и объявил племени, что старик скончался.
Голос дряхлого индейца прозвучал, как эхо из того невидимого мира, куда только что отлетел кроткий дух траппера.
– Доблестный, справедливый и Мудрый воин уже ступил на тропу, которая приведет его в блаженные поля его народа! – сказал престарелый вождь. – Когда Ваконда призвал его, он был готов и тотчас отозвался.
Ступайте, дети мои, помните справедливого вождя бледнолицых и очищайте ваш собственный след от терновника!
Могилу вырыли под сенью благородного дуба.
Она и посейчас тщательно охраняется Волками-пауни, и ее часто показывают путешественникам и заезжим торговцам, как место, где покоится справедливый белый человек.
На ней поставили надгробный камень с простою надписью, как того пожелал сам траппер.
Мидлтон позволил себе единственную вольность – добавил слова: «Да не дерзнет ничья рука своевольно потревожить его прах».