Придется путешественнику осесть на этом месте: хотя природа откажет ему здесь в удовольствии беззаконно оголять землю от деревьев, зато воды будет вволю.
Но своих четвероногих ему уж не видать – или я плохо знаю хитрую повадку сиу.
– А не пойти ли нам к Ишмаэлу? – сказал бортник. – Он им не уступит без доброй драки: едва ли старик вдруг обратился в труса.
– Не надо, не надо! – закричала было Эллен.
Но траппер мягко зажал ей рот ладонью.
Шш!.. – остановил он ее. – Будем громко говорить – попадем в беду.
А твой друг, – обратился он к Полю, – достаточно ли храбр?
Не зовите скваттера моим другом! – перебил юноша. – Я не вожу дружбу с человеком, если он не может показать купчую на землю, которая его кормит.
– Ладно, ладно.
Скажем – твой знакомый.
Стойкий он человек? Пустит он в ход свинец да порох, чтоб отстоять свое добро?
– Свое добро? Го-го! Он отстоит и свое и не свое!
Можешь ты сказать мне, старый траппер, чье ружье расправилось с помощником шерифа, который собирался согнать поселенцев, захвативших землю у Буффало-Лик в старом Кентукки?
Я в тот день выследил отличный рой до дупла сухого бука, а под буком лежал помощник шерифа с дыркой в тех «милостью господней», которые он держал при себе в кармане куртки, точно думал, что лист бумаги послужит ему щитом против скваттерской пули!
Ничего, Эллен, тебе не о чем беспокоиться: дальше подозрений дело не пошло – в округе, кроме Ишмаэла, еще с полсотни хозяев поселились на тех же птичьих правах, подозревай любого!
Девушка вздрогнула, и тяжкий вздох, как ни силилась она подавить его, вырвался словно из глубины ее сердца.
Старик узнал довольно: после рассказа Поля, короткого, но выразительного, не оставалось сомнений, захочет ли Ишмаэл мстить за свою обиду. То, что он услышал, вызвало у него новый ход мыслей, и он продолжал:
– Каждый знает сам, какие узы крепче всего связывают его с близкими, – сказал он. – Но очень печально, что цвет кожи, и собственность, и язык, и ученость так глубоко разделяют людей, когда люди все в конечном счете дети одного отца!
Но как бы то ни было, – продолжал он с внезапным резким переходом, характерным для него и в чувствах и в действиях, – сейчас не до проповеди: видно, будет драка, и надо к ней приготовиться. Шш… Внизу какое-то движение, – верно, увидели нас.
– В лагере зашевелились! – воскликнула Эллен и так задрожала, точно приход друзей был ей сейчас не менее страшен, чем недавнее появление врагов. – Ступай, Поль, оставь меня.
Чтоб они хоть тебя-то не увидели!
– Если, Эллен, я тебя оставлю раньше, чем ты будешь в безопасности, хотя бы и под кровом Ишмаэла, пусть я в жизни своей не услышу больше жужжания пчелы. Или хуже того – пусть ослепнут мои глаза и не смогут выследить пчелу до улья!
– Ты забываешь об этом добром старике.
Он меня но покинет.
Хотя, сказать по правде, Поль, в прошлый раз мы с тобой расстались в пустыне похуже этой.
– Ну нет!
Индейцы, того и гляди, прибегут назад, и что тогда станется с вами?
Уволокут, и, покуда разберешься, куда за ними гнаться, они уже будут с тобою на полпути к Скалистым горам.
Как по-твоему, траппер, сколько времени пройдет, пока твои тетоны вернутся забрать у старого Ишмаэла остальной его скарб?
– Их теперь бояться нечего, – ответил старик с особенным своим глухим смешком. – Знаю я этих чертей, они будут носиться за своими лошадьми часов шесть, не меньше!
Слышите? Топот под холмом в ивняке! Это они! У сиу каждый конь такой, что не отстанет в беге от долгоногого лося.
Тес… Ложись опять в траву – оба, живей! Я слышал щелк курка – это верно, как то, что я горстка праха!
Траппер не дал своим товарищам раздумывать: говоря это, он потянул их за собой в высокую – чуть ли не в рост человека – заросль.
К счастью, старый охотник сохранил еще острое зрение и слух и не утратил своей былой быстроты и решимости.
Едва они все трое пригнулись к земле, как раздались три так хорошо им знакомых коротких раската – три выстрела из кентуккийских ружей, – и тотчас же в опасной близости от их голов прожужжал свинец.
– Неплохо, молодцы! Неплохо, старик! – прошептал Поль. Ни опасность, ни трудное положение не могли, казалось, окончательно подавить в нем бодрость духа. – Залп такой, что лучшего не пожелаешь услышать, когда ты сам под дулом.
Что скажешь, траппер? Похоже, начинается трехсторонняя война!
Послать и мне в них свинец? – Нет!
Отвечать, так не свинцом, а разумным словом, – поспешил остановить его старик, – или вы оба погибли.
– Не уверен я, что добьюсь большего, ее. in дам говорить своему языку, а по ружью, – сказал Поль скорее зло, чем шутливо.
Ради бога, тише. Еще услышат! – вмешалась Эллен. – Уходи, Поль, уходи!
Теперь ты можешь спокойно оставить меня. – Раздалось несколько выстрелов, пули падали все ближе, и она умолкла – не так со страху, как ради осторожности.
– Пора положить этому конец, – сказал траппер и поднялся во весь рост с достоинством человека, думающего только о взятой на себя задаче. – Не знаю, дети, почему вам приходится опасаться тех, кого вы должны бы любить и чтить, но, так или иначе, нужно спасать вашу жизнь.
Протянуть на несколько часов больше или меньше – какая разница для того, чей век насчитывает так много дней? Поэтому я выйду им навстречу.
Путь перед вами свободен на все четыре стороны.
Пользуйтесь, покуда можно и как вам будет угодно. Дай вам бог побольше счастья, вы заслуживаете его!
Траппер не стал ждать ответа и смело зашагал вниз по склону в сторону лагеря ровным шагом, не позволяя себе ни ускорить его, ни со страху замедлить.
Свет месяца в эту минуту упал на его высокую, худую фигуру, так что переселенцы должны были его увидеть.
Но, не смутившись этим неблагоприятным обстоятельством, старик твердо и безмолвно продолжал свой путь прямо на лесок, пока не услышал грозный оклик:
– Кто идет – друг или враг?