Все в глубоком и хмуром молчании поднялись на гребень ближнего холма, откуда открывался почти безграничный вид на голую равнину.
Ничего они там не увидели – только одинокого бизона вдали, уныло пощипывающего скудную жухлую траву, а неподалеку – докторского осла, который, очутившись на свободе, спешил усладиться более обильной, чем обычно, трапезой.
– Вот вам! Оставили, мерзавцы, смеха ради одну животину, – сказал, поглядев на осла, Ишмаэл, – да и то самую никчемную.
Трудная здесь земля, молодцы, не для пахоты, а все-таки придется добывать тут пищу на два десятка голодных ртов!
– В таком месте больше толку от ружья, чем от мотыги, – возразил старший сын и с презрением пнул ногой твердую, иссохшую почву. – В этой земле пусть ковыряется тот, кто привык есть на обед не кукурузную кашу, а нищенские бобы.
Пошли ворону облететь округу – наплачется она, пока что-нибудь сыщет.
– Как по-твоему, траппер, – молвил отец, показывая, какой слабый след оставил на твердой земле его здоровенный каблук, и рассмеялся злым и страшным смехом, – выберет себе такую землю человек, который никогда не утруждал писцов выправлением купчих?
– В лощинах земля тучней, – был спокойный ответ старика, – а ты, чтобы добраться до этого голого места, прошел миллионы акров, где тот, кто любит возделывать землю, может собирать зерно бушелями взамен посеянных пинт, и вовсе не ценою слишком уж тяжелого труда.
Если ты пришел искать земли, ты забрел миль на триста дальше, чем нужно, или на добрую тысячу не дошел до места.
– Значит, там, у второго моря, можно выбрать землю получше? – спросил скваттер, указывая в сторону Тихого океана.
– Можно. Я там видел все, – отвечал старик. Он уткнул ружье в землю и, опершись на его ствол, казалось, с печальной отрадой вспоминал былое. – Я видел воды обоих морей!
У одного я родился и рос, пока не стал пареньком вот как этот увалень.
С дней моей молодости Америка сильно выросла, друзья. Стала огромной страной – больше, чем весь мир, каким он мне когда-то мнился.
Около семи десятков лет я прожил в Йорке – в провинции и штате. Ты, наверное, бывал в Йорке?
– Нет, не бывал я, в города не наведываюсь, но я часто слышал о месте, которое ты назвал.
Это, как я понимаю, широкая вырубка.
– Широкая! Слишком широкая.
Там самую землю покорежили топорами.
Такие холмы, такие охотничьи угодья – и я увидел, как их без зазрения совести стали оголять от деревьев, от божьих даров!
Я все медлил, пока стук топоров не стал заглушать лай моих собак, и тогда подался на запад, ища тишины.
Я проделал горестный путь. Да, горестно было идти сквозь вырубаемый лес, неделю за неделей дышать, как мне довелось, тяжелым воздухом дымных расчисток!
Далекая это сторона, штат Йорк, как посмотришь отсюда!
– Он лежит, как я понимаю, у той окраины старого Кентукки; хотя, на каком это расстоянии, я никогда не знал.
– Чайка отмахает по воздуху тысячу миль, пока увидит восточное море.
Но для охотника это не такой уж тяжелый переход, если путь лежит тенистыми лесами, где вволю дичи!
Было время, когда я в одну и ту же осень выслеживал оленя в горах Делавара и Гудзона и брал бобра на заводях Верхних озер. Но в те дни у меня был верный и быстрый глаз, а в беге я был легок, что твой лось!
Мать Гектора, – он ласково глянул на старого пса, прикорнувшего у его ног, – была тогда щенком и так и норовила броситься на дичь, едва учует запах.
Ох и выпало мне с пей хлопот!
– Твоя гончая, дед, стара. Пристрелить ее – самое было бы милосердное дело.
– Собака похожа на своего хозяина, – ответил траппер, как будто пропустив мимо ушей жестокий совет. – Ей придет пора умереть, когда она больше не сможет помогать ему в охоте, и никак не раньше.
На мой взгляд, в мире есть для всего свой порядок.
Не самый быстроногий из оленей всегда уйдет от собаки, и не самая большая рука держит ружье тверже всякой другой.
Люди, взгляните вокруг: что скажут янки-лесорубы, когда расчистят себе дорогу от восточного моря до западного и найдут, что рука, которая может одним мановением все смести, уже сама оголила здесь землю, подражая им в их страсти к разрушению.
Они повернут вспять по своей же тропе, как лисица, когда хочет уйти от погони; и тогда мерзкий запах собственного следа покажет им, как они были безумны, сводя леса.
Впрочем, такие мысли легко возникают у того, кто восемьдесят зим наблюдал людское безумие, – но разве они образумят молодца, еще склонного к мирским утехам?
Вам, однако, надо поспешить, если вы не хотите изведать на себе всю ловкость и злобу темнолицых индейцев.
Они считают себя законными владельцами края и редко оставляют белому что-нибудь, кроме его шкуры, которой он так похваляется, если смогут нанести ему ущерб. Если смогут! Пожелать-то они всегда пожелают!
– Старик, – строго спросил Ишмаэл, – к какому ты принадлежишь народу?
По языку и по лицу ты белый, а между тем сердцем ты, похоже, с краснокожими.
– Для меня что один, что другой – разница невелика.
Племя, которое я любил всех больше, развеяно по земле, как песок сухого русла под натиском осенних ураганов; а жизнь слишком коротка, чтобы наново приноровиться к людям чуждого уклада и обычая, как некогда я свыкался с племенем, среди которого прожил немало лет.
Тем не менее я человек без всякой примеси индейской крови, и воинским долгом я связан с народом Штатов. Впрочем, теперь, когда у Штатов есть и войска ополчения, и военные корабли, им нет нужды в одиночном ружье старика на девятом десятке.
– Раз ты не отказываешься от своих соплеменников, я спрошу напрямик: где сиу, которые угнали мой скот?
– Где стадо буйволов, которое не далее как прошлым утром пантера гнала по этой равнине?
Трудно сказать…
– Друг! – перебил его доктор, который до сих пор внимательно слушал, но тут нашел необходимым вмешаться в разговор. – Для меня огорчительно, что венатор, или, иначе, охотник, столь опытный и наблюдательный, как вы, повторяет распространенную ошибку, порожденную невежеством.
Названное вами животное принадлежит в действительности к виду Bos ferus или Bos sylvestris как счастливо назвали его поэты, – вид совершенно отличный от обыкновенного Bubulus, хотя и родственный ему Слово «бизон» здесь более уместно, и я вас настоятельно прошу его и применять, когда в дальнейшем вам понадобится обозначить особь этого вида.
– Бизон или буйвол – не все ли равно?
Тварь остается та же, как ее ни называй, и…
– Позвольте, уважаемый венатор: классификация есть душа естествознания, ибо каждое животное или растение непременно характеризуют присущие ему видовые особенности, каковые и обозначаются всегда в его наименовании…