– Друг, – сказал траппер немного вызывающе, – разве хвост бобра станет невкусным, если вы бобра назовете норкой? И разве волчатина покажется вкусней оттого, что какой-нибудь книжник назовет ее олениной?
Так как вопросы ставились вполне серьезно и с некоторой запальчивостью, между двумя знатоками природы, из коих один был чистым практиком, а другой горячо привержен теории, мог бы разгореться жаркий спор, если бы Ишмаэл своевременно не положил ему конец, напомнив о предмете более важном для него в тот час.
– О бобровых хвостах и мясе норки можно вести разговор на досуге перед очагом, когда разгорятся в нем кленовые поленья, – вмешался скваттер без всякого почтения к оскорбленным чувствам спорщиков. – Иностранными словами не поможешь – и вообще словами.
Скажи мне, траппер, где они прячутся, твои сиу?
– Проще сказать, какого цвета перья у ястреба, что повис вон под тем белым облачком!
Когда краснокожий нанес удар, он не станет дожидаться, пока ему уплатят за обиду свинцом.
– Когда твои нищие дикари переловят весь скот, посчитают ли они, что этого с них довольно?
– Природа у людей одна, что у белых, что у краснокожих.
Замечал ты, чтобы тяга к богатству после того, как ты снял обильный урожай, стала у тебя слабей, чем была раньше, когда ты имел лишь горсть зерна?
Если замечал, значит, ты не таков, каким опыт долгой жизни научил меня считать человека, наделенного обычными страстями.
– Говори попросту, старик, – крикнул скваттер и с силой стукнул о землю прикладом ружья, потому что его тяжелый ум не находил удовольствия в разговоре, ведущемся неясными намеками. – Я задал простой вопрос – и такой, что ты, конечно, можешь на него ответить.
– Ты прав, ты прав!
Я могу ответить, потому что слишком часто наблюдал, как люди, подобные мне, не верят, что умышляется зло.
Когда сиу соберут весь скот и уверятся, что ты не идешь по их следу, они вернутся забрать, что оставили, как голодные волки – к недоеденной туше; или, может быть, они проявят нрав больших медведей, что водятся у водопадов на Длинной реке, и не станут мешкать, обнюхивая добычу, а сразу хлопнут лапой.
– Так вы их видели, названных вами животных? – воскликнул доктор Батциус, не вступавший вновь в разговор, пока хватало силы сдерживать свое нетерпение; но теперь он приготовился приступить к обсуждению важного предмета и раскрыл свои записи, держа их наготове, как справочник. – Можете вы мне сказать: встреченный вами зверь принадлежит к виду Ursus horribilis? Обладал ли он следующими – признаками: уши – закругленные, лоб – сводчатый, глаза – лишены заметного дополнительного века, зубы – шесть резцов, один ложный и четыре вполне развитых коренных…
– Продолжай, траппер, мы ведем с тобой разумный разговор, – перебил Ишмаэл. – Так ты полагаешь, мы еще увидим грабителей?
– Нет, нет, я их не зову грабителями. Они поступают по обычаю своего народа; или, если хочешь, по закону прерии.
– Я прошел пятьсот миль, чтоб дойти до места, где никто не сможет зудеть мне над ухом про законы, – злобно сказал Ишмаэл. – И я не расположен спокойно стоять у барьера в суде, если на судейском кресле сидит краснокожий.
Говорю тебе, траппер, если я когда-нибудь увижу, как рыщет у моей стоянки сиу, он почувствует, чем заряжена моя старая кентуккийка, – скваттер выразительно похлопал по своему ружью, – хотя бы он носил на груди медаль с самим Вашингтоном.
Когда человек забирает, что ему не принадлежит, я его зову грабителем.
– Тетоны, и пауни, и конзы, и десятки других племен считают эти голые степи своим владением.
– И врут!
Воздух, и вода, и земля даны человеку природой как свободный дар, и никто не властен делить их на части.
Человеку нужно пить, и дышать, и ходить, и потому каждый имеет право на свою долю земли.
Скоро государственные землемеры станут ставить вешки и проводить межи на только у нас под ногами, но и над нашей головой!
Станут писать на своем пергаменте ученые слова, в силу каковых землевладельцу (или, может быть, он станет называться воздуховладельцем?) нарезается столько-то акров неба с использованием такой-то звезды в качестве межевого столба и такого-то облака для вращения ветряка!
Свою тираду скваттер произнес тоном дикого самодовольства и, кончив, презрительно рассмеялся.
Усмешка, веселая, но грозная, искривила рот сперва одному из великанов-сыновей, потом другому, пока не обежала по кругу всю семью.
– Брось, траппер, – продолжал Ишмаэл более благодушно, словно чувствуя себя победителем, – что я, что ты, мы оба, думаю, всегда старались иметь поменьше дела с купчими, с судебными исполнителями или с клеймеными деревьями, так не будем разводить глупую болтовню.
Ты давно живешь в этой степи; вот я и спрашиваю тебя, а ты отвечай напрямик, без страха, без вилянья: когда бы тебе верховодить вместо меня, на чем бы ты порешил?
Старик колебался, видно, ему очень не хотелось давать совет в таком деле.
Но, так как все глаза уставились на него и куда бы он ни повернулся, всюду встречал взгляд, прикованный к его собственному взволнованному лицу, он ответил тихо и печально:
– Слишком часто я видел, как в пустых ссорах проливалась человеческая кровь. Не хочу я услышать опять сердитый голос ружья.
Десять долгих лет я прожил один на этих голых равнинах, ожидая, когда придет мой час, и ни разу не нанес я удар врагу, более человекоподобному, чем гризли, серый медведь…
– Ursus horribilis, – пробормотал доктор.
Старик умолк при звуке его голоса, но, поняв, что это было только мысленное примечание, сказанное вслух, продолжал, не меняя тона:
– Более человекоподобного, чем серый медведь или пантера Скалистых гор, если не считать бобра, мудрого и знающего зверя.
Что я посоветую?
Самка буйвола и та заступается за своего детеныша!
– Так пусть никто не скажет, что Ишмаэл Буш меньше любит своих детей, чем медведица своих медвежат!
– Место слишком открытое, десять человек не продержатся здесь против пятисот.
– Да, это так, – ответил скваттер, обводя глазами свой скромный лагерь. – Но кое-что сделать можно, когда есть повозки и тополя.
Траппер недоверчиво покачал головой и, указывая в даль волнистой прерии, ответил:
– С тех холмов ружье пошлет пулю в ваши шалаши; да что пуля – стрелы из той чащи, что у вас с тылу, не дадут вам высунуться, и будете вы сидеть, как сурки в норах. Не годится, это не годится!
В трех милях отсюда есть место, где можно, как думал я не раз, когда проходил там, продержаться много дней и недель, если бы чьи-нибудь сердца и руки потянулись к кровавому делу.
Снова тихий смешок пробежал по кругу юношей, достаточно внятно возвестив об их готовности ввязаться в любую схватку.
Скваттер жадно ухватился за намек, так неохотно сделанный траппером, который, следуя своему особому ходу мыслей, очевидно, внушил себе, что его долг – держаться строгого нейтралитета.
Несколько вопросов, прямых и настойчивых, позволили скваттеру получить добавочные сведения; потом Ишмаэл, всегда медлительный, но в трудную минуту способный проявить необычайную энергию, безотлагательно приступил к выполнению задуманного.
Хотя каждый работал горячо и усердно, задача была нелегкая.
Надо было пройти по равнине изрядный конец, самим волоча груженые повозки, без колеи, без дороги, следуя только скупому объяснению траппера, указавшего лишь общее направление.