Будьте так любезны, спросите у нашего краснокожего джентльмена, почтенный охотник, каково его мнение на этот счет: у него самого кожа лишь чуть красноватая, и его соображения позволят нам, так сказать, взглянуть на этот спорный предмет с противоположной точки зрения.
– Вы думаете, пауни читал книги и, подобно городским бездельникам, верит в печатную ложь? – усмехнулся старик. – Но почему бы не исполнить прихоть доктора? В ней, очень возможно, сказались его природные наклонности, а им нужно следовать, хотя они и кажутся нам жалкими.
Что думает мой брат? Все, кого он видит здесь вокруг, имеют бледную кожу, а у воинов пауни она красная; не полагает ли он, что человек изменяется вместе с временем года и что сын бывает несхож с отцом?
Молодой индеец уставил на говорившего задумчивый взгляд; потом поднял палец и с достоинством ответил:
– Ваконда льет дождь из своих облаков; когда он говорит, он сотрясает горы, и огонь, сжигающий деревья, есть гнев его глаза; но детей своих он лепил обдуманно и бережно.
То, что он сотворил, никогда не изменится!
– Да, доктор, так оно и должно быть по разуму природы, – добавил траппер, переведя ответ индейца разочарованному натуралисту. – Волки-пауни – великий и мудрый народ, и у них есть немало благородных преданий.
Охотники и трапперы, пауни, те, с какими я встречаюсь иногда, много рассказывают об одном великом воине из вашего народа.
– Мое племя не женщины.
Смелый человек в моей деревне не в редкость.
– Да. Но тот, о ком мне столько говорили, славится выше обычных воинов; он таков, что им мог бы гордиться некогда могущественный, а ныне почти исчезнувший народ – делавары с озер.
– Такой воин должен носить имя.
– Его называют Твердым Сердцем – за его стойкость и решительность; и он заслужил это имя, если верно все, что я слышал о его делах.
Незнакомец посмотрел старику в лицо, как будто читая в его бесхитростной душе, и спросил:
– Видел бледнолицый великого вождя моего народа?
– Ни разу.
Я теперь не тот, каким был лет сорок назад, когда война и кровопролитие были моим занятием и дарованием.
Его перебило громкое гиканье бесшабашного Поля, а секундой позже бортник показался и сам у другого края зарослей, ведя на поводу индейского боевого коня.
– Ну и скотинка! Только краснокожему и скакать на ней, – закричал он, заставив коня пройтись различными аллюрами. – Во всем Кентукки ни один бригадир не похвалится таким гладким и статным жеребцом!
Седельце-то испанское, как у какого-нибудь мексиканского вельможи! А на гриву поглядите да на хвост – сплошь перевиты и переплетены серебряными бусами; Эллен и та не убрала бы лучше свои блестящие волосы, собираясь на танцы или к соседям на вылущивание кукурузы!
Ну скажи, старый траппер, разве пристало такому красавцу коню есть из яслей дикаря?
– Не дело говоришь!
Волки славятся своими лошадьми, и в прериях ты часто встретишь воина на таком коне, какого не увидишь под конгрессменом в поселениях.
А впрочем, жеребец и впрямь куда как хорош и принадлежит, наверное, важному вождю!
Ты прав, в этом седле сидел в свое время большой испанский офицер, и он потерял его вместе с жизнью в одном из боев с пауни – они ведь постоянно воюют с южными провинциями.
Конечно, конечно, этот юноша сын какого-нибудь великого вождя; может быть, того славного воина, прозванного Твердым Сердцем!
Пауни не выказал ни тени нетерпения или досады, когда их так грубо перебили, но когда он нашел, что о его коне поговорили достаточно, он преспокойно, как человек, привыкший, чтобы его желаниям подчинялись, взял у Поля поводья и, закинув их через шею коня, вскочил в седло с легкостью опытного берейтора.
Его посадка была на диво тверда и красива.
Пышно разукрашенное громоздкое седло, казалось, служило не так для удобства, как для парада.
В самом деле, оно больше мешало, нежели помогало ногам, не искавшим опоры в стременах – приспособлении, годном лишь для женщин!
Конь, такой же, как наездник, дикий и необученный, сразу взвился на дыбы. Но если в их движениях и мало чувствовалось искусства, зато была в них свобода и прирожденная грация.
Своими превосходными качествами жеребец, возможно, был обязан примеси арабской крови, пронесенной через всю его длинную родословную, где были и мексиканский иноходец, и берберийский скакун, и боевой сарацинский конь.
Добыв его в провинциях Центральной Америки, всадник овладел изяществом посадки и уменьем смело управлять конем, – два свойства, которые в своем сочетании создают самого бесстрашного и, может быть, самого искусного наездника на свете.
Оказавшись так нежданно в седле, индеец, однако же, не поспешил ускакать.
Почувствовав себя в безопасности, он спокойно гарцевал на своем коне, вглядываясь в новых своих знакомцев куда более непринужденно, чем до сих пор.
Но всякий раз, как пауни подъезжал к краю заросли и старый траппер ждал уже, что сейчас он умчится прочь, он тут же поворачивал коня и скакал обратно то с быстротой убегающего оленя, то медлительно, со спокойным достоинством в чертах лица и в осанке.
Наконец, желая увериться в некоторых своих догадках, чтобы сообразно с ними действовать дальше, траппер решил продолжить прерванный разговор.
Поэтому он сделал рукою жест, выражавший одновременно и миролюбие, и приглашение возобновить беседу.
Зоркий глаз индейца уловил это движение; но далеко не сразу, лишь мысленно взвесив, так ли это будет безопасно, всадник отважился снова подъехать к отряду, который значительно превосходил его силой, а значит, в любую минуту мог посягнуть на его жизнь или свободу.
Когда он все же подъехал достаточно близко, чтобы вновь повести беседу, весь его вид говорил о гордости и недоверии.
– До деревни Волков далеко, – сказал он, указывая совсем не в ту сторону, где, как известно было трапперу, жили пауни, – и дорога к ней извилиста.
Что хочет сказать Большой Нож?
– Да, куда как извилиста, – по-английски проворчал старик, – если ехать тем путем, как ты показываешь, но далеко не так извилиста, как замыслы индейца… Скажи, брат мой, вожди племени пауни любят видеть чужие лица в своих жилищах?
Молодой воин грациозно склонил голову над лукой седла.
– Когда мой народ забывал дать пищу пришельцу?
– Если я приведу моих дочерей в селение Волков, возьмут ли их ваши женщины за руки? И станут ли ваши воины курить трубку с моими молодыми друзьями?
– Страна бледнолицых у них за спиной.
Зачем они прошли так далеко в сторону заходящего солнца?
Они потеряли свою тропу? Или это женщины тех белых воинов, которые, я слышал, поднимаются вверх по реке с бурными водами?
– Ни то и ни другое.