За несколько минут беглецы поднялись на вершину очередного холма и, перевалив через него, поскакали со всей быстротой, на какую были способны их кони. Чтоб не уклониться в сторону, они смотрели на путеводную свою звезду, как в море корабль идет на маяк, отмечающий путь к безопасной гавани.
Глава 22
Безмолвный, безмятежный день;
И луч, и облаков гряда,
Дарившие и свет и тень
Сокрылись без следа.
Монтгомери
Над местом, только что оставленным беглецами, лежала та же глубокая тишина, что и в угрюмых степях впереди.
Даже траппер, как ни прислушивался, не мог открыть ни единого признака, который подтвердил бы, что между Матори и Ишмаэлом завязалась драка. Кони унесли их так далеко, что шум сражения уже не достиг бы их ушей, а еще ничто не указало, что оно и впрямь началось.
Временами старик что-то недовольно шептал про себя, однако свою возрастающую тревогу он выражал только тем, что подгонял и подгонял коней.
Проезжая мимо, он указал на вырубку подле болотца, где семья скваттера разбила свой лагерь в тот вечер, когда мы впервые представили ее читателю, но после этого хранил зловещее молчание – зловещее, потому что спутники достаточно узнали его нрав и понимали, что лишь самые критические обстоятельства могли бы нарушить его невозмутимое спокойствие.
– Может быть, довольно? – спросил через несколько часов Мидлтон, боясь, не слишком ли устали Инес и Эл-лен. – Мы ехали быстро и покрыли большое расстояние.
Пора поискать места для привала.
– Ищите его в небесах, если вам не под силу продолжать путь, – проворчал старый траппер. – Когда бы скваттер схватился с тетонами, как должно тому быть по природе вещей, тогда у нас было бы время подумать не только о том, чтоб уйти подальше, но и об удобствах в пути; но дело повернулось иначе, а потому я считаю, что если мы заснем, не укрывшись в самом надежном убежище, то привал обернется для нас смертью или же пленом до конца наших дней.
– Не знаю, – возразил молодой капитан, думая о своей измученной спутнице и полагая, что траппер излишне осторожен, – не знаю; мы проехали много миль, и я не вижу никаких признаков опасности; если же ты страшишься за себя, мой добрый друг, то, поверь мне, напрасно, потому что…
– Был бы жив твой дед и попади он сюда, – перебил старик, протянув руку и выразительно положив ладонь на плечо Мидлтону, – не сказал бы он таких слов.
Он-то знал, что даже в весну моей жизни, когда глаз мой был острей, чем у сокола, а ноги легки, как у оленя, я никогда не цеплялся за жизнь слишком жадно; так с чего бы сейчас я вдруг по-детски полюбил ее, когда она представляется мне такою суетной, полной печали и боли?
Пусть тетоны причинят мне все зло, какое только могут: не увидят они, что жалкий, старый траппер жалуется и молит о пощаде громче всех других.
– Прости меня, мой достойный, мой неоценимый друг! – воскликнул, устыдившись, Мидлтон, в горячем порыве пожимая руку траппера, которую тот пытался отнять. – Я сказал, сам не зная что.., или, верней, я думал только о наших спутницах – они слабее нас, мы не должны об этом забывать.
– Довольно, в тебе говорит природа, а она всегда права.
Тут твой дед поступил бы точно так же.
Увы, сколько зим и лет, листопадов и весен пронеслось над бедной моей головой с той поры, как мы с ним вместе сражались с приозерными гуронами в горах старого Йорка! И немало быстрых оленей сразила с того дня моя рука; да и немало разбойников мингов!
Скажи мне, мальчик, а генерал (я слышал, он стал потом генералом) когда-нибудь рассказывал тебе, как мы подстрелили лань в ту ночь, когда разведчики из этого окаянного племени загнали нас в пещеры на острове, и как мы там преспокойно ели и пили всласть, не помышляя об опасности?
– Он часто со всеми подробностями рассказывал про ту ночь, только…
– А про певца? Как он, бывало, разинет глотку и поет и голосит, сражаясь! – добавил старик и весело засмеялся, точно радуясь силе своей памяти.
– Обо всем, обо всем, – он не забыл ничего, даже самых пустячных случаев.
А ты не…
– Как! И он рассказал про того черта за бревном?.. И о том, как минг свалился в водопад?.. И об индейце на дереве?
– Обо всех и обо всем, о каждой мелочи, связанной с этим. Я полагаю…
– Да, – продолжал старик, и голос его выдал, с какою четкостью те картины запечатлелись в его мозгу, – семь десятков лет я прожил в лесах и в пустыне и уж кто, как не я, знает мир и много страшного видел на веку, но никогда, ни раньше, ни после, не видывал я, чтобы человек так томился, как тот дикарь. А все же гордость не позволила ему сказать хоть слово, или крикнуть, или признать, что ему конец!
Так у них положено, и он благородно соблюдал обычай!
– Слушай, старый траппер! – перебил Поль, который все время ехал в необычном для него молчании, радуясь про себя, что Эллен одной рукой держится за него. – Глаза у меня днем верны и остры, как у колибри, зато при свете звезд ими не похвастаешь.
Что там шевелится в лощине – больной буйвол? Или какая-нибудь заблудившаяся лошадь дикарей?
Все остановились посмотреть, на что указывает бортник.
Почти всю дорогу они ехали узкими долинами, прячась в их тени, но как раз сейчас им пришлось подняться на гребень холма, чтобы затем пересечь ту самую лощину, где заметили незнакомое животное.
– Спустимся туда, – сказал Мидлтон. – Зверь это или человек, мы слишком сильны, чтобы нам его бояться.
– Да!
Не будь это в моральном смысле невозможно, – молвил траппер, который, как, вероятно, отметил читатель, не всегда правильно применял слова, – да, невозможно в моральном смысле, я сказал бы, что это тот человек, который странствует по свету, собирая гадов и букашек, – наш спутник, ученый доктор.
– Что тут невозможного? Ты же сам указал ему держаться этого направления, чтобы соединиться с нами. – Да, но я не говорил ему, чтобы он обогнал лошадь на осле… Однако ты прав.., ты прав, – перебил сам себя траппер, когда расстояние понемногу сократилось и он убедился, что в самом деле видит Овида и Азинуса. – Ты совершенно прав, хоть это и настоящее чудо!
Чего только не сделает страх!..
Ну, приятель, изрядно же вы постарались, если за такое короткое время покрыли такой длинный путь.
Дивлюсь я на вашего осла, как он быстроног!
– Азинус выбился из сил, – печально отвечал натуралист. – Ослик, что и говорить, не ленился с того часа, как мы расстались с вами, но теперь он не желает слушать никаких приглашений и уговоров следовать дальше.
Надеюсь, сейчас нам не грозит непосредственная опасность со стороны дикарей?
– Не сказал бы, ох, не сказал бы! Между скваттером и тетонами дело пошло не так, как нужно бы, и я сейчас не поручусь, что хоть один из нас сохранит скальп на голове!
Бедный осел надорвался; вы заставили его бежать быстрее, чем ему положено по природе, и теперь он как выдохшаяся гончая.
Человек никогда, даже спасая свою шкуру, не должен забывать о жалости и осторожности.
– Вы указали на звезду, – возразил доктор, – и объяснили, что для достижения цели необходимо со всем усердием двигаться в том направлении.
– И что же, вы надеялись, если поспешите, догнать звезду?
Эх, вы смело рассуждаете о тварях господних, а вижу я, вы дитя во всем, что касается их инстинктов и способностей.