Вы говорите о непотребных отбросах, созданных невежеством, тогда как мой духовный взор покоится на тех жемчужинах, которые счастливая судьба дала мне увидеть воочию в сокровищницах славы Старого Света.
– Старый Свет! – подхватил траппер. – Я с детских дней моих только и слышу об этом «Старом Свете» от всех жалких, голодных бездельников, которые стекаются толпами в нашу благословенную страну.
Они говорят вам о Старом Свете так, как будто бог не захотел или не смог создать мир в один день! Или как будто не распределял он свои дары равно между всеми – ибо неравны только разум и мудрость тех, кто принимал их и пользовался ими.
Они ближе были бы к правде, когда бы говорили: одряхлевший, и поруганный, и кощунственный свет!
Доктор Батциус, убедившись, что отстаивать свои излюбленные положения против столь недисциплинированного противника – задача не менее трудная, чем если бы он пытался устоять на ногах в объятиях могучего борца, шумно промычал «гм» и, подхватывая затронутую траппером новую тему, перевел спор на другой предмет.
– Когда мы говорим о Новом и Старом Свете, мой почтенный друг, – сказал он, – то понимать это надо не так, что горы и долины, скалы и реки нашего Западного полушария отмечены – в физическом смысле – менее древней датой, нежели те места, где мы находим ныне кирпичи Вавилона; это только означает, что его духовное рождение не совпадало с его физическим и геологическим возникновением.
– Как же так? – сказал старик, подняв на философа недоуменный взгляд.
– Иначе говоря, в моральном отношении оно моложе других стран христианского мира.
– Тем лучше, тем лучше.
Я не большой любитель этой вашей морали, как вы ее зовете, потому что я всегда считал – а я долго жил в самом сердце природы, – что ваша мораль вовсе не самая лучшая.
Род людской перекручивает и выворачивает законы божьи и подгоняет их под свою собственную порочность. Слишком много у него досуга, вот он и ухищряется даже заповеди переиначить по-своему.
– Нет, мой почтенный охотник, вы все-таки меня не поняли.
Когда я говорю «мораль», я имею в виду не то ограниченное значение этого слова, в каком употребляется его синоним – «нравственность». Под ним я разумею поведение людей в смысле их взаимного повседневного общения, их институты и законы.
– А я все это называю бессмыслицей и суетой! – перебил упрямый противник.
– Хорошо, пусть так, – ответил доктора отчаявшись что-либо ему втолковать. – Я, возможно, сделал слишком большую уступку, – добавил он тут же, вообразив, что нашел лазейку, которая позволит ему направить спор по другому руслу. – Возможно, я сделал слишком большую уступку, сказав, что наше полушарие в буквальном смысле, то есть по времени своего возникновения, не менее старо, чем то, которое охватывает древние материки Азии и Африки.
– Легко сказать, что сосна ниже ольхи, но доказать это было бы трудно.
Можете вы объяснить, какие у вас основания, чтобы так говорить?
– Оснований много, и очень веских, – возразил доктор, полагая, что наконец-то взял верх. – Взгляните на равнины Египта и Аравии: их песчаные пустыни изобилуют памятниками древности; к тому же мы имеем и письменные свидетельства их славы – двойное доказательство их прежнего величия, тем более убедительное, что ныне они лежат, лишенные своего былого плодородия; тогда как мы напрасно ищем подобных же свидетельств, что человек и на нашем континенте достиг когда-то вершины цивилизации, и труды наши остаются невознагражденными, когда мы пытаемся выискивать тропу, которая вела его под уклон, пока он не впал во второе младенчество – в свое современное состояние!
– А что это вам дает? – спросил траппер, который, хоть его и сбивали с толку ученые выражения собеседника, все же прослеживал ход его мысли.
– Подтверждение моей идеи, что природа не создала столь обширные земли для того, чтобы они лежали необитаемой пустыней длинный ряд столетий.
Но это только моральный аспект; если же подойти к предмету с точки зрения более точных наук, как геология или…
– А для меня и ваша мораль достаточно точна, – перебил старик. – По мне, она только гордость, и безумие.
Я мало знаком с баснями о том, что вы зовете Старым Светом, – сам я большую часть своей жизни провел среди природы, глядя ей прямо в лицо и размышляя о том, что я видел, а не о том, что слышал в пересказах.
Но никогда мои уши не были глухи к словам божьей книги; и немало долгих зимних вечеров провел я в вигвамах делаваров, слушая добрых моравских братьев, когда они разъясняли племени ленапов историю и учение старых времен.
Отрадно было послушать мудрую речь после трудной охоты!
Мне было это куда как приятно, и я часто обсуждал потом услышанное с одним делаваром – Великим Змеем, – когда выдавался досужий часок: например, когда мы сидели в засаде, поджидая мингов или же оленя.
Помнится, мне довелось слышать, будто Святая Земля некогда была плодородна и, как долина Миссисипи, изобиловала хлебом и плодами; но что потом над ней свершился суд, и теперь она ничем не примечательна, только своей наготой.
– Это верно. Но Египет, да и чуть ли не вся Африка являют еще более разительное доказательство этого истощения природы…
– Скажите мне, – перебил старик, – а правда, что там, в стране фараонов, по сей день стоят здания, высокие, как горы?
– Это так же верно, как то, что животных из класса млекопитающих природа всегда наделяет резцами, начиная с рода homo…
– Это удивительно! И это показывает, как велик господь, если даже его жалкие создания могут творить чудеса!
А ведь какое множество людей понадобилось, чтобы возвести такие здания, – людей большой силы и большого искусства!
А в наше время есть такие люди в той стране?
– Увы, таких уже нет!
Большая часть страны сейчас занесена песками, и, если бы не могучая река, она бы и вся превратилась в пустыню.
– Да, реки – великое благо для тех, кто обрабатывает землю; это увидит каждый, если пройдет от Скалистых гор до Миссисипи.
Но чем вы, школяры, объясняете, что так изменилась земля и что народы на ней погибали один за другим?
– Это следует приписать нравственному факто…
– Вы правы, всему виной их дурной нрав; да, их испорченность и гордость, а главное – страсть к разрушению.
Теперь послушайте, чему научил старика его опыт.
Я прожил долгую жизнь, как показывают мои седые волосы, мои иссохшие руки, хоть, может быть, мой язык не усвоил мудрости моих лет.
И много я видел людских безумств, потому что природа человеческая везде одна и та же, где ни родись человек – в дебрях лесов или в городе.
По слабому моему разумению, желания людей непомерны против их силы.
Они, кабы знать дорогу, готовы бы в небо забраться со всем своим уродством – это скажет каждый, кто видит, как они пыжатся здесь на земле.
А почему их сила не равна их желаниям? Да потому, что мудрость божья решила положить предел их злым делам.
– Кому же не известно, что известные факты позволяют обосновать теорию, согласно которой порочность является естественным свойством всего рода в целом; но, если взять один какой-то вид и подчинить его весь целиком воздействию науки, то воспитание могло бы искоренить дурное начало.
– Чего оно стоит, ваше воспитание!
Одно время я воображал, что могу из животного сделать себе товарища.
Не одного медвежонка, не одного олененка выращивал я этими старыми руками, и часто мне чудилось, что он уже превращается в совсем иное, разумное существо, а к чему все это приводило? Медведь начинал кусаться, а олень убегал в лес, как раз когда я самонадеянно воображал, что сумел переделать его природный нрав.
Если человека так может ослепить его безумие, что он из века в век непрестанно чинит вред всему живому, а еще больше самому себе, то надо думать, что как здесь творит он зло, так он творил его и в тех землях, которые вы зовете древними.