Когда бы краснокожие народы вершили свою волю, вскоре на распаханных полях Америки выросли бы вновь деревья; и в лесах было бы белым-бело от христианских костей.
В этом никто не усомнится, кто знает, какова любовь краснокожего к бледнолицым. Но они нас считали и считали, пока не сбились со счета, а в здравом уме им все же не откажешь.
Так что мы еще не обречены; но, боюсь я, для пауни надежды мало!
Умолкнув, старик медленно направился к тому, о ком были его последние слова, и остановился невдалеке от столба.
Здесь он стоял, храня молчание и с тем выражением на лице, с каким приличествовало глядеть на такого славного воина и знаменитого вождя, как его пленный товарищ.
Но Твердое Сердце смотрел неотрывно вдаль и, казалось, не думал об окружающем.
– Сиу ведут совет о моем брате, – молвил траппер, когда понял, что, только заговорив, привлечет к себе внимание пауни.
Верховный вождь пауни, спокойно улыбаясь, повернул к нему голову и сказал:
– Они считают скальпы над вигвамом Твердого Сердца!
– Бесспорно, бесспорно! В них закипает злоба, когда они вспоминают, сколько ты сразил тетонов, и для тебя сейчас было бы лучше, если бы ты больше дней провел в охоте на оленя и меньше на тропе войны.
Тогда какая-нибудь бездетная мать из их племени могла бы принять тебя к себе взамен своего потерянного сына, и жизнь твоя потекла бы, исполненная мира.
– Разве отец мой думает, что воин может умереть?
Владыка Жизни не для того открывает руку, чтобы взять назад свои дары.
Когда ему нужны его молодые воины, он их зовет, и они уходят к нему.
Но краснокожий, на которого он однажды дохнул, живет вечно.
– Да, эта вера утешительней и смиренней, чем та, которой держится этот бездушный тетон!
В Волках есть нечто такое, что открывает для них мое сердце: то же мужество, да, та же честь, что в делаварах.
И этот юноша… Удивительно, куда как удивительно!.. И годы его, и взор, и сложение… Они могли бы быть братьями!..
Скажи мне, пауни, ты слышал когда-нибудь в ваших преданиях о могущественном народе, что некогда жил на берегах Соленой Воды, далеко-далеко, у восходящего солнца?
– Земля бела от людей того же цвета, что мой отец.
– Нет, нет, я говорю сейчас не о бродягах, которые пробираются в страну, чтобы отнять ее у законных владельцев, – я говорю о народе, который краснел.., был красен – и от краски, и по природе, – как ягода на кусте.
– Я слыхал, старики говорили, будто какие-то отряды скрывались в лесах под восходящим солнцем, потому что не смели выйти в бой на открытые равнины.
– Ваши предания не рассказывают вам о самом великом, самом храбром, самом мудром народе краснокожих, на какой дохнул когда-либо Ваконда?
Отвечая, Твердое Сердце поднял голову с таким достоинством, с таким величием, что даже узы не могли их принизить:
– Может быть, годы ослепили моего отца? Или он видел слишком много сиу и начал думать, что больше нет на земле пауни?
– Ах, такова суетность и гордость человеческая! – в разочаровании сказал по-английски старик. – В краснокожем природа так же сильна, как в груди любого белого.
Ведь и делавар мнил бы себя куда могущественнее какого-то пауни, как пауни кичится, что он-де из князей земли.
И так оно было между французами из Канады и англичанами в красных мундирах, которых король посылал, бывало, в Штаты, когда Штатов еще не было, а были беспокойные колонии, вечно подававшие петиции; они, бывало, воюют и воюют меж собой и бахвалятся напропалую подвигами, выдавая их перед миром за свои собственные доблестные победы; и неизменно обе стороны забывали назвать скромного солдата, которому на деле обязаны бы ли победой и который тогда еще не допускался к большому костру народного совета и не часто слышал о своем подвиге после того, как храбро его совершил.
Когда он дал таким образом волю своей дремлющей, но не вовсе угасшей солдатской гордости, помимо его сознания вовлекшей его в ту самую ошибку, которую он осуждал, его глаза, засверкавшие на миг отсветом былого пыла, обратили ласково-тревожный взор на обреченного пленника, чье лицо снова приняло выражение холодного спокойствия; и снова казалось, что мыслями пауни унесся вдаль.
– Юный воин, – продолжал старик с дрожью в голосе, – я не был никогда ни отцом, ни братом.
Ваконда назначил мне жить в одиночестве.
Он никогда не привязывал мое сердце к дому или полю теми ремнями, которые привязывают людей моего племени к их жилью; будь это иначе, я не совершил бы таких дальних странствий и не повидал бы так много.
Но некогда мне довелось долго пробыть среди народа, который жил в упомянутых тобой лесах. Близко узнав этих людей, я полюбил в них честь и старался перенять их мужество.
Владыка Жизни в каждого из нас, пауни, вложил сочувствие к человеку.
Я не был никогда отцом, но я знаю, что такое отцовская любовь.
Ты похож на юношу, который был мне дорог, и я даже начал тешиться мыслью, что в твоих жилах течет его кровь.
Но так ли это важно?
Ты правильный человек, я это вижу по тому, как ты верен слову; а честность – свойство слишком редкое, ее не забываешь.
Сердце мое тянется к тебе, мой юный друг, и я с радостью сделал бы тебе добро.
Пауни выслушал его слова, такие правдивые в их силе и простоте, и в знак благодарности низко склонил голову.
Потом, опять подняв темные свои глаза, он устремил их в ширь степей и, казалось, вновь задумался, далекий от заботы о своей судьбе.
Зная, какую твердую опору дает воину гордость в тот час, который он считает последним в своей жизни, траппер с тем спокойствием, которому научился в долгом общении с этим замечательным народом, смиренно ждал, чтобы юный его товарищ высказал свое желание.
Наконец застывший взор пауни словно дрогнул, глаза его засверкали. Он быстро переводил взгляд со старика на горизонт и от горизонта опять на его резкие черты, как будто охваченный вдруг тревогой.
– Отец, – отозвался наконец молодой вождь с доверием и лаской в голосе, – я слышал твои слова.
Они вошли в мои уши, и теперь они во мне.
У Длинного Ножа с белой головой нет сына; Твердое Сердце из народа пауни молод, но он старший в своей семье.
Он нашел кости своего отца на охотничьих полях оседжей и отправил их в поля Добрых Духов.
Великий вождь, его отец, несомненно увидел их и узнал то, что есть часть его самого.
Но скоро Ваконда призовет нас обоих; тебя, потому что ты видел все, что можно видеть в этой стране, и Твердое Сердце, потому что ему нужен воин, который молод.
У пауни не будет времени исполнить перед бледнолицым свой сыновний долг.