– Честность лежит не на коже, а глубже.
– Это так.
Теперь пусть мой отец выслушает меня.
У Матори только один язык, у седой головы – много.
Может быть, они все прямые и ни один из них не раздвоен.
Сиу – только сиу, и не более, а бледнолицый – кто угодно!
Он может говорить с пауни, и с конзой, и с омахо и может говорить с человеком из своего же народа.
– В поселениях у белых есть люди, которые знают еще больше языков.
Но что в том пользы?
У Владыки Жизни есть ухо для каждого языка!
– Седая голова поступил дурно.
Он сказал одно, а думал другое.
Глазами он смотрел вперед, а мыслью – назад.
Он ехал на коне тетонов и загнал его; он друг воина-пауни и враг моего народа.
– Тетон, я твой пленник.
Хотя слова мои – белые, они не будут жалобой.
Верши свою волю.
– Нет.
Матори не сделает белые волосы красными.
Мой отец свободен.
Прерия открыта для него на все стороны.
Но, прежде чем он обратится спиной к тетонам, пусть он получше посмотрит на них, чтобы он мог сказать своему вождю, как велик дакота!
– Я не спешу уйти своей тропою.
Ты видишь мужчину с белой головой, тетон, а не женщину: я не побегу во весь дух рассказывать народам прерий, что делают сиу.
– Это хорошо.
Мой отец курил трубку на многих советах, – ответил Матори, решив, что Достаточно расположил к себе старика и может перейти к своей непосредственной цели. – Матори будет говорить языком своего дорогого друга и отца.
Бледнолицые, раз они молоды, станут слушать, когда откроет рот старый человек одного с ними племени.
Мой отец сделает пригодным для белого уха то, что скажет бедный индеец.
– Говори громко, – сказал траппер, без труда поняв, что вождь в этих образных оборотах приказывает ему стать его переводчиком. – Говори, мои молодые друзья слушают.
Ну, капитан, и ты, друг мой бортник, соберитесь с духом, чтобы твердо, как пристало белым воинам, встретить злые ухищрения дикаря.
Если вы почувствуете, что готовы содрогнуться под его угрозами, оглянитесь на благородного пауни, чье время отмерено скупой рукой – скупой, как рука торговца, который, чтоб насытить свою жадность, жалкими крохами отпускает в городах плоды господни.
Один лишь взгляд на юношу придаст вам обоим решимости.
– Мой брат направил глаза на ложную тропу, – перебил Матори снисходительным тоном, показавшим, что вождь не хочет обидеть своего будущего переводчика.
– Дакота будет говорить с моими молодыми товарищами?
– После того, как споет песню на ухо Цветку Бледнолицых.
– Вот негодяй, прости его господь! – вскричал по-английски старик. – Нежность, юность, невинность – на все он готов посягнуть в своей жадности.
Но жестокие слова и холодный взгляд не помогут; умнее будет говорить с ним по-хорошему… Пусть Матори откроет рот.
– Разве стал бы мой отец громко кричать, чтобы женщины и дети слышали мудрость вождей?
Мы войдем в жилище и будем говорить шепотом.
С этими словами тетон повелительно указал на шатер, яркая роспись которого кичливо изображала самые дерзкие из славных подвигов вождя и который стоял несколько в стороне от прочих, показывая этим, что здесь проживает особо почитаемое племенем лицо.
Щит и колчан у входа были богаче, чем обычно, а наличие карабина свидетельствовало о высоком ранге владельца.
Во всем остальном шатер отмечала скорее бедность, чем богатство.
Домашней утвари было немного, да и по отделке она была проще, чем та, что лежала у входа в самые скромные жилища; и здесь совсем не видно было тех высоко ценимых предметов цивилизованной жизни, какие изредка проникают в прерию через торговцев, бессовестно наживающихся на невежестве индейцев.
Все это, когда приобреталось, вождь щедро раздавал своим подчиненным, покупая тем самым влияние, делавшее его полновластным хозяином над ними – над их телом и жизнью: род богатства, несомненно более сам по себе благородный и более льстивший его честолюбию.
Старик знал, что это жилище Матори, и по знаку вождя направился к нему медленным, запинающимся шагом.
Но были и другие свидетели, не менее заинтересованные в предстоящих переговорах и не сумевшие скрыть свои опасения.
Мидлтон, ревниво приглядываясь и прислушиваясь, понял достаточно, чтобы его душа исполнилась страшных предчувствий.
Он сделал отчаянное усилие и, встав на ноги, громко окликнул удалявшегося траппера.
– Заклинаю тебя, старик, если ты истинно любил моих родных и это не пустые лишь слова, если бога ты любишь, как христианин, не пророни ни слова, которое могло бы оскорбить слух моей…
Ему сдавило горло, – связанные ноги не держали, он упал на землю и остался лежать, как мертвец.