Ему часто доводилось иметь дело с канадскими купцами и солдатами пограничных отрядов, и общение с ними опрокинуло многое в тех дикарских представлениях, которые он всосал с молоком матери, но не дало взамен других достаточно определенных, чтобы от них была какая-то польза.
Его суждение было не так верным, как хитрым, а философия больше смелой, чем глубокой.
Как тысячи более просвещенных людей, воображающих, что они могут, опираясь только на отвагу пройти через все испытания жизни, он умел приспособить свою мораль к обстоятельствам и следовал себялюбивым побуждениям.
Конечно, эти особенности его характера надо понимать применительно к индейскому быту, хоть нам и нет нужды оправдываться, когда мы отмечаем сходство между людьми, обладающими, по существу, одной и той же природой, как бы ни видоизменилась она в различных условиях жизни.
Невзирая на присутствие Инес и Эллен, в шатер своей любимой жены воин-тетон вошел как хозяин – твердой поступью и с властным выражением лица.
Его мокасины ступали бесшумно, но звон браслетов и серебряных побрякушек на гетрах достаточно ясно возвестил о его приближении, когда он откинул у входа в шатер завесу из шкур и предстал его обитательницам.
От неожиданной радости с губ Тачичены сорвался легкий крик, но она мгновенно подавила волнение: замужней женщине ее племени не подобало обнаруживать свои чувства.
Не отвечая на робкий, брошенный исподтишка взгляд молодой жены, презрев ее тайную радость, Матори направился к ложу, на котором сидели пленницы, и выпрямился перед ними со всею гордостью индейского вождя.
Траппер проскользнул мимо него и стал так, чтоб удобнее было переводить.
Женщины, пораженные, молчали, затаив дыхание.
Хоть они и привыкли к виду воинов-индейцев в их грозном боевом снаряжении, так внезапен был этот приход, так дерзок красноречивый взгляд победителя, что обе в смущении и ужасе опустили глаза.
Инес первая овладела собой и, обратившись к трапперу, спросила с достоинством оскорбленной аристократки, но, как всегда, учтиво, чему они обязаны этим нежданным визитом.
Старик колебался; однако, прокашлявшись, как будто приступая к трудному и непривычному делу, он отважился на такой ответ:
– Леди, – начал он, – дикарь – он дикарь и есть, и вам не приходится ждать, чтобы в голой прерии под буйным ветром соблюдались те же обычаи и приличия, что и в поселениях белых людей.
Любезности и церемонии так мало весят – как сказали бы те же индейцы, – что их легко сдувает.
Сам я хоть и лесной человек, а я в свое время видел, как живут большие люди, и меня не надо учить, что у них другой уклад, чем у людей, поставленных ниже.
В молодости я долго был слугой; не из тех, что мечутся по дому и разрываются на части, угождая хозяину: я состоял при офицере и бродил с ним по лесам, и я знаю, как положено подходить к жене капитана.
Если бы мне поручили доложить о таком госте, я бы сперва громко кашлянул за дверью – предупредил бы вас этим, что пришел посторонний человек, а потом бы…
– Дело не в манерах, – перебила Инес, слишком встревоженная, чтобы слушать до конца пространные объяснения старика. – Скажите, чем вызван приход вождя?
– Об этом дикарь Скажет вам сам… Дочери бледнолицых хотят знать, почему великий тетон пришел в свое жилище.
Недоуменным взглядом Матори дал понять, что считает такой вопрос ни с чем не сообразным.
Потом, выждав минуту, он придал себе снисходительный вид и ответил:
– Пой для ушей черноглазой.
Скажи ей, что дом Матори очень велик и что он не полон.
Она найдет в нем место, и в доме никто не будет выше ее.
Скажи светловолосой, что и она может остаться в доме воина и есть его дичь.
Матори великий вождь.
Его рука щедра.
– Тетон! – возразил траппер и покачал головой, показывая, что решительно не одобряет такую речь. – Слова краснокожего следует окрасить в белое, только тогда они станут музыкой в ушах бледнолицей.
Если мои дочери услышат, что сказал твой язык, они закроют уши и глазам их покажется, что Матори – торговец.
Теперь слушай, что скажет седая голова, а потом ты скажешь сам.
Мой народ – могучий народ.
Солнце встает на восточной границе его страны и садится на западной.
Его земля полна ясноглазых смеющихся девушек, как эти, которых ты видишь… Да, тетон, я не лгу, – добавил он, уловив, что губы индейца чуть покривились от недоверия, – ясноглазых и приятных с виду, как эти перед тобой.
– Может быть, у моего отца сто жен? – перебил вождь. Он положил палец трапперу на плечо и с любопытством ждал ответа.
– Нет, дакота.
Владыка Жизни сказал мне: «Живи один; твоим вигвамом будет лес; крышей над ним будут облака».
Но хотя я никогда не приобщался к таинству, которое в моем народе связывает мужчину с женщиной, одного с одной, я часто видел, как действует доброе чувство, приводящее их друг к другу.
Пройди по землям моего народа, и ты увидишь: дочери страны порхают по улицам города, как веселые многоцветные птицы в пору цветов.
Ты их встретишь, поющих и радостных, на больших дорогах страны, и ты услышишь, что леса звенят их смехом.
Они очень хороши на вид, и молодые люди с большим удовольствием смотрят на них.
– Уэг! – воскликнул жадно слушавший Матори.
– Да, ты можешь верить тому, что слышишь, это не ложь.
Но, когда юноша нашел девушку, угодную ему, он ей это скажет так тихо, что никто другой не услышит.
Он не говорит: «Мой дом пуст, и в нем хватит места еще на одного». Он говорит: «Не должен ли я построить дом? И не укажет ли дева, у какого ручья желает она поселиться?»
Голос его слаще меда от цвета акации и проникает в уши песней жаворонка.
Поэтому, если брат мой хочет, чтоб его слушали, он должен говорить белым языком.
Матори глубоко задумался, не пытаясь скрыть свое смущение.
Так унизиться воину перед женщиной – это значило опрокинуть все устои, и, по его твердому убеждению, это умалило бы достоинство вождя.
Но Инес сидела перед ним, сдержанная, властно-неприступная, не зная, с чем он пришел, меньше всего догадываясь о его истинной цели, – тетон невольно поддался воздействию этой непривычной для него манеры.