Колдунью эту в Смитфильде сожгут, А вас троих на виселицу вздернут.
Шекспир, «Генрих VI»
Сиу с похвальным терпением ждали конца приведенного выше диалога.
Большинство сдерживалось, испытывая тайный трепет перед непостижимым Овидом. И только некоторые вожди, более умные, с радостью воспользовались передышкой, чтобы собраться с мыслями перед неизбежной схваткой.
Матори же, далекий от того и от другого, был доволен, что может показать трапперу, насколько он считается с его прихотями; и, когда старик оборвал наконец разговор, вождь бросил на него взгляд, выразительно напомнивший, что переводчик должен оценить такое снисхождение.
Воцарилась глубокая тишина.
Затем Матори встал, собираясь, видимо, заговорить.
Приняв позу, полную достоинства, он внимательно и сурово оглядел собравшихся.
Однако выражение его лица менялось, по мере того как он переводил взгляд с приверженцев на противников.
На первых он смотрел хотя и строго, но не грозно, вторым же этот взгляд, казалось, обещал всяческие беды, если они посмеют пойти наперекор могучему вождю.
Но и в час торжества благоразумие и хитрость не покинули тетона.
Бросив вызов всему племени и тем самым утвердив свое право на главенство, он был как будто удовлетворен, и взор его смягчился.
Только тогда среди мертвой тишины вождь наконец заговорил, меняя свой голос в соответствии с тем, о чем вел он речь и к каким прибегал красноречивым сравнениям.
– Кто есть сиу? – начал он размеренно. – Он властитель прерии и хозяин над всеми ее зверями.
Рыбы реки с замутненными водами знают его и приходят на его зов.
В совете он лиса, взором – орел, в битве – медведь.
Дакота – мужчина! – Выждав, пока не улеглись одобрительные возгласы, которыми соплеменники встретили столь лестное для них определение, вождь продолжал: – А кто такой пауни?
Вор, крадущий только у женщин; краснокожий, лишенный доблести; охотник, выклянчивающий у других свою оленину.
В совете он белка, что скачет с ветки на ветку; он сова, что кружит над прерией ночью; а в битве он – длинноногий лось.
Пауни – женщина.
Он снова умолк, потому что из нескольких глоток вырвался вопль восторга, и толпа потребовала, чтобы презрительные слова были переведены тому, против кого была направлена их жалящая насмешка.
Прочитав приказ во взгляде Матори, траппер подчинился.
Твердое Сердце невозмутимо выслушал старика и, очевидно заключив, что еще не настал его черед говорить, снова устремил взор в пустынную даль.
Матори внимательно наблюдал за пленником, и его глаза отразили неугасимую ненависть, питаемую им к единственному в прериях вождю, чья слава превосходила его собственную.
Его снедала досада, что не удалось задеть соперника – и кого? – мальчишку! Однако он поспешил перейти к тому, что, как ему представлялось, вернее должно было возбудить злобу соплеменников и толкнуть их на выполнение его жестокого замысла.
– Если бы землю переполнили ни к чему не пригодные крысы, – сказал он, – на ней не стало бы места для бизонов, которые кормят и одевают индейца.
Если прерию переполнят пауни, на ней не будет места, куда могла бы ступить нога дакоты.
Волк-пауни – крыса, сиу – могучий бизон. Так пусть же бизоны растопчут крыс и расчистят себе место.
Братья, к вам обращался с речью малый ребенок.
Он сказал, что волосы его не поседели, а замерзли; что трава не растет на том месте, где умер бледнолицый!
А знает он цвет крови Большого Ножа?
Нет!
Мне ведомо, что не знает; он никогда не видел ее.
Кто из дакотов, кроме Матори, сразил хоть одного бледнолицего?
Никто.
Но Матори должен молчать.
Когда он говорит, все тетоны закрывают уши.
Скальпы над его жилищем добыты женщинами.
Их добыл Матори, а он – женщина.
Его губы немы. Он ждет празднества, чтобы запеть среди девушек!
Эти слова, полные притворного самоуничижения, встретил шумный ропот, но вождь, не слушая, вернулся на свое место, точно и впрямь решил больше не говорить.
Ропот, однако, возрастал, постепенно охватив все собрание; казалось, в совете вот-вот начнется разброд и смятение. И тогда Матори выпрямился во весь рост и стал продолжать свою речь, на этот раз разразившись яростным потоком обличений, как воин, жаждущий мести.
– Пусть мои молодые воины пойдут искать Тетао! – восклицал он. – Они найдут его продымленный скальп над очагом пауни.
Где сын Боречины?
Его кости белее, чем лица его убийц.
Спит ли Маха в своем жилище?
Вы знаете, что прошло уже много лун, как он отправился в блаженные прерии. О, если бы он был здесь и сказал бы нам, какого цвета была рука, снявшая с него скальп!
Так хитрый вождь говорил еще долго, перечисляя имена воинов, которые встретили смерть кто в битвах с пауни, кто в пограничных схватках между сиу и теми белыми, что по духовному развитию недалеко ушли от дикарей.
Он не давал им времени вспомнить достоинства, а вернее сказать – недостатки отдельных воинов, которых он называл, продолжая быстро перечислять все новые имена; однако так умело подбирал он примеры, так были горячи его призывы, которым его звучный голос придавал особую силу, что каждый из них будил отклик в груди того или другого слушателя.
И вот, когда красноречие вождя достигло еще небывалого жара, в середину круга вышел глубокий старец, с трудом передвигавший ноги под бременем лет, и стал прямо перед говорившим.