Слушайте, я вам в подробности это все растолкую - весь проект!
У меня еще утром, когда ничего еще не случилось, в голове уж мелькало...
Вот в чем дело: есть у меня дядя (я вас познакомлю; прескладной и препочтенный старичонка!), а у этого дяди есть тысяча рублей капиталу, а сам живет пенсионом и не нуждается.
Второй год как он пристает ко мне, чтоб я взял у него эту тысячу, а ему бы по шести процентов платил.
Я штуку вижу: ему просто хочется мне помочь; но прошлого года мне было не надо, а нынешний год я только приезда его поджидал и решился взять.
Затем вы дадите другую тысячу, из ваших трех, и вот и довольно на первый случай, вот мы и соединимся. Что ж мы будем делать?
Тут Разумихин принялся развивать свой проект и много толковал о том, как почти все наши книгопродавцы и издатели мало знают толку в своем товаре, а потому обыкновенно и плохие издатели, между тем как порядочные издания вообще окупаются и дают процент, иногда значительный.
Об издательской-то деятельности и мечтал Разумихин, уже два года работавший на других и недурно знавший три европейские языка, несмотря на то, что дней шесть назад сказал было Раскольникову, что в немецком "швах", с целью уговорить его взять на себя половину переводной работы и три рубля задатку: и он тогда соврал, и Раскольников знал, что он врет.
- Зачем, зачем же нам свое упускать, когда у нас одно из главнейших средств очутилось - собственные деньги? - горячился Разумихин.
- Конечно, нужно много труда, но мы будем трудиться, вы, Авдотья Романовна, я, Родион... иные издания дают теперь славный процент!
А главная основа предприятия в том, что будем знать, что' именно надо переводить. Будем и переводить, и издавать, и учиться, все вместе.
Теперь я могу быть полезен, потому что опыт имею.
Вот уже два года скоро по издателям шныряю и всю их подноготную знаю: не святые горшки лепят, поверьте!
И зачем, зачем мимо рта кусок проносить!
Да я сам знаю, и в тайне храню, сочинения два-три таких, что за одну только мысль перевесть и издать их можно рублей по сту взять за каждую книгу, а за одну из них я и пятисот рублей за мысль не возьму.
И что вы думаете, сообщи я кому, пожалуй, еще усумнится, такое дубье!
А уж насчет собственно хлопот по делам, типографий, бумаги, продажи, это вы мне поручите! все закоулки знаю!
Помаленьку начнем, до большого дойдем, по крайней мере прокормиться чем будет, и уж во всяком случае свое вернем.
У Дуни глаза блестели.
- То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьич, - сказала она.
- Я тут, конечно, ничего не знаю, - отозвалась Пульхерия Александровна, - может, оно и хорошо, да опять ведь и бог знает.
Ново как-то, неизвестно.
Конечно, нам остаться здесь необходимо, хоть на некоторое время...
Она посмотрела на Родю.
- Как ты думаешь, брат? - сказала Дуня.
- Я думаю, что у него очень хорошая мысль, - ответил он.
- О форме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом.
Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет.
А что касается до того, что он умеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит...
Впрочем, будет еще время вам сговориться...
- Ура! - закричал Разумихин, - теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев.
Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки.
Вот на первый раз и займите.
Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится.
А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами...
Да куда ж ты, Родя?
- Как, Родя, ты уж уходишь? - даже с испугом спросила Александровна.
- В такую-то минуту! - крикнул Разумихин.
Дуня смотрела на брата с недоверчивым удивлением.
В руках его была фуражка; он готовился выйти.
- Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, - как-то странно проговорил он.
Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка.
- А ведь кто знает, может, и последний раз видимся, - прибавил он нечаянно.
Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.
- Да что с тобой! - вскрикнула мать.
- Куда идешь ты, Родя? - как-то странно спросила Дуня.
- Так, мне очень надо, - ответил он смутно, как бы колеблясь в том, что хотел сказать.
Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
- Я хотел сказать... идя сюда... я хотел сказать вам, маменька... и тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись.
Я себя нехорошо чувствую, я не спокоен... я после приду, сам приду, когда... можно будет.