Разумихин побледнел как мертвец.
- Понимаешь теперь?.. - сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом.
- Воротись, ступай к ним, - прибавил он вдруг и, быстро повернувшись, пошел из дому...
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум...
Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
IV
А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня.
Дом был трехэтажный, старый и зеленого цвета.
Он доискался дворника и получил от него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной.
Отыскав в углу на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся наконец во второй этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора.
Покамест он бродил в темноте и в недоумении, где бы мог быть вход к Капернаумову, вдруг, в трех шагах от него, отворилась какая-то дверь; он схватился за нее машинально.
- Кто тут? - тревожно спросил женский голос.
- Это я... к вам, - ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю.
Тут, на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла свеча.
- Это вы!
Господи! - слабо вскрикнула Соня и стала как вкопанная.
- Куда к вам?
Сюда? И Раскольников, стараясь не глядеть на нее, поскорей прошел в комнату.
Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением.
Вдруг краска бросилась в ее бледное лицо, и даже слезы выступили на глазах...
Ей было и тошно, и стыдно, и сладко...
Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу.
Мельком успел он охватить взглядом комнату.
Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная отдававшаяся от Капернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене слева.
На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь, всегда запертая наглухо.
Там уже была другая, соседняя квартира, под другим нумером.
Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое.
Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой.
Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к двери, стул.
По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около стола два плетеных стула.
Затем, у противоположной стены, поблизости от острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в пустоте.
Вот все, что было в комнате.
Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой.
Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.
Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно осматривавшего ее комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно стояла перед судьей и решителем своей участи.
- Я поздно...
Одиннадцать часов есть? - спросил он, все еще не подымая на нее глаз.
- Есть, - пробормотала Соня. - Ах да, есть! - заторопилась она вдруг, как будто в этом был для нее весь исход, - сейчас у хозяев часы пробили... и я сама слышала...
Есть.
- Я к вам в последний раз пришел, - угрюмо продолжал Раскольников, хотя и теперь был только в первый, - я, может быть, вас не увижу больше...
- Вы... едете?
- Не знаю... все завтра...
- Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? - дрогнул голос у Сони.
- Не знаю.
Все завтра утром...
Не в том дело: я пришел одно слово сказать...
Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит, а она все еще стоит перед ним.
- Что ж вы стоите?
Сядьте, - проговорил он вдруг переменившимся, тихим и ласковым голосом.
Она села.