- И сорвалось!
Ну, да разумеется!
Что и спрашивать!
И опять он пошел по комнате.
Еще прошло с минуту.
- Не каждый день получаете-то?
Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо.
- Нет, - прошептала она с мучительным усилием.
- С Полечкой, наверно, то же самое будет, - сказал он вдруг.
- Нет! нет!
Не может быть, нет! - как отчаянная, громко вскрикнула Соня, как будто ее вдруг ножом ранили.
- Бог, бог такого ужаса не допустит!..
- Других допускает же.
- Нет, нет!
Ее бог защитит, бог!.. - повторяла она, не помня себя.
- Да, может, и бога-то совсем нет, - с каким-то даже злорадством ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее.
Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги.
С невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо.
- Вы говорите, У Катерины Ивановны ум мешается; у вас самой ум мешается, - проговорил он после некоторого молчания.
Прошло минут пять.
Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее.
Наконец подошел к ней; глаза его сверкали.
Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо.
Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали...
Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу.
Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего.
И действительно, он смотрел как совсем сумасшедший.
- Что вы, что вы это? Передо мной! - пробормотала она, побледнев, и больно-больно сжало вдруг ей сердце.
Он тотчас же встал.
- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, - как-то дико произнес он и отошел к окну.
- Слушай, - прибавил он, воротившись к ней через минуту, - я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца... и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.
- Ах, что вы это им сказали!
И при ней? - испуганно вскрикнула Соня, - сидеть со мной!
Честь!
Да ведь я... бесчестная... я великая, великая грешница!
Ах, что вы это сказали! - Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание твое.
А что ты великая грешница, то это так, - прибавил он почти восторженно, - а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и предала себя.
Еще бы это не ужас!
Еще бы не ужас, что ты живешь в этой грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не спасаешь!
Да скажи же мне наконец, - проговорил он, почти в исступлении, - как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются?
Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!
- А с ними-то что будет? - слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем как бы вовсе и не удивившись его предложению.
Раскольников странно посмотрел на нее.
Он все прочел в одном ее взгляде. Стало быть, действительно у ней самой была уже эта мысль. Может быть, много раз и серьезно, что теперь почти и не удивилась предложению его.
Даже жестокости слов его не заметила (смысла укоров его и особенного взгляда его на ее позор, она, конечно, тоже не заметила, и это было видимо для него). Но он понял вполне, до какой чудовищной боли истерзала ее, и уже давно, мысль о бесчестном и позорном ее положении.
Что же, что же бы могло, думал он, по сих пор останавливать решимость ее покончить разом?
И тут только понял он вполне, что значили для нее эти бедные, маленькие дети-сироты и та жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, с своею чахоткой и со стуканием об стену головою.
Но тем не менее ему опять-таки было ясно, что Соня с своим характером и с тем все-таки развитием, которое она получила, ни в каком случае не могла так оставаться.
Все-таки для него составляло вопрос: почему она так слишком уже долго могла оставаться в таком положении и не сошла с ума, если уж не в силах была броситься в воду?
Конечно, он понимал, что положение Сони есть явление случайное в обществе, хотя, к несчастию, далеко не одиночное и не исключительное. Но эта-то самая случайность, эта некоторая развитость и вся предыдущая жизнь ее могли бы, кажется, сразу убить ее при первом шаге на отвратительной дороге этой.