Что же поддерживало ее? Не разврат же?
Весь этот позор, очевидно, коснулся ее только механически; настоящий разврат еще не проник ни одною каплей в ее сердце: он это видел; она стояла перед ним наяву...
"Ей три дороги, - думал он: - броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, или... или, наконец, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце".
Последняя мысль была ему всего отвратительнее; но он был уже скептик, он был молод, отвлеченен и, стало быть, жесток, а потому и не мог не верить, что последний выход, то есть разврат, был всего вероятнее.
"Но неужели ж это правда, - воскликнул он про себя, - неужели ж и это создание, еще сохранившее чистоту духа, сознательно втянется наконец в эту мерзкую, смрадную яму?
Неужели это втягивание уже началось, и неужели потому только она и могла вытерпеть до сих пор, что порок уже не кажется ей так отвратительным?
Нет, нет, быть того не может! - восклицал он, как давеча Соня, - нет, от канавы удерживала ее до сих пор мысль о грехе, и они, те...
Если же она до сих пор еще не сошла с ума... Но кто же сказал, что она не сошла уже с ума?
Разве она в здравом рассудке?
Разве так можно говорить, как она?
Разве в здравом рассудке так можно рассуждать, как она? Разве так можно сидеть над погибелью, прямо над смрадною ямой, в которую уже ее втягивает, и махать руками, и уши затыкать, когда ей говорят об опасности?
Что она, уж не чуда ли ждет?
И наверно так.
Разве все это не признаки помешательства?"
Он с упорством остановился на этой мысли.
Этот исход ему даже более нравился, чем всякий другой.
Он начал пристальнее всматриваться в нее.
- Так ты очень молишься богу-то, Соня?- спросил он ее.
Соня молчала, он стоял подле нее и ждал ответа.
- Что ж бы я без бога-то была? - быстро, энергически прошептала она, мельком вскинув на него вдруг засверкавшими глазами, и крепко стиснула рукой его руку.
"Ну, так и есть!" - подумал он.
- А тебе бог что за это делает? - спросил он, выпытывая дальше.
Соня долго молчала, как бы не могла отвечать.
Слабенькая грудь ее вся колыхалась от волнения.
- Молчите!
Не спрашивайте!
Вы не стоите!.. - вскрикнула она вдруг, строго и гневно смотря на него.
"Так и есть! так и есть!" - повторял он настойчиво про себя.
- Все делает! - быстро прошептала она, опять потупившись.
"Вот и исход!
Вот и объяснение исхода!" - решил он про себя, с жадным любопытством рассматривая ее.
С новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее от негодования и гнева, и все это казалось ему более и более странным, почти невозможным.
"Юродивая! юродивая!" - твердил он про себя.
На комоде лежала какая-то книга.
Он каждый раз, проходя взад и вперед, замечал ее; теперь же взял и посмотрел.
Это был Новый завет в русском переводе.
Книга была старая, подержанная, в кожаном переплете.
- Это откуда? - крикнул он ей через комнату.
Она стояла все на том же месте, в трех шагах от стола.
- Мне принесли, - ответила она, будто нехотя и не взглядывая на него.
- Кто принес?
- Лизавета принесла, я просила.
"Лизавета! Странно!" - подумал он.
Все у Сони становилось для него как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой.
Он перенес книгу к свече и стал перелистывать.
- Где тут про Лазаря? - спросил он вдруг.
Соня упорно глядела в землю и не отвечала.
Она стояла немного боком к столу.
- Про воскресение Лазаря где?
Отыщи мне, Соня.