Она искоса глянула на него.
- Не там смотрите... в четвертом евангелии... - сурово прошептала она, не подвигаясь к нему.
- Найди и прочти мне, - сказал он, сел, облокотился на стол, подпер рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать.
"Недели через три на седьмую версту, милости просим!
Я, кажется, сам там буду, если еще хуже не будет", - бормотал он про себя.
Соня нерешительно ступила к столу, недоверчиво выслушав странное желание Раскольникова.
Впрочем, взяла книгу.
- Разве вы не читали? - спросила она, глянув на него через стол, исподлобья.
Голос ее становился все суровее и суровее.
- Давно...
Когда учился.
Читай!
- А в церкви не слыхали?
- Я... не ходил.
А ты часто ходишь?
- Н-нет, - прошептала Соня.
Раскольников усмехнулся.
- Понимаю...
И отца, стало быть, завтра не пойдешь хоронить?
- Пойду.
Я и на прошлой неделе была... панихиду служила.
- По ком?
- По Лизавете.
Ее топором убили.
Нервы его раздражались все более и более.
Голова начала кружиться.
- Ты с Лизаветой дружна была?
- Да...
Она была справедливая... она приходила... редко... нельзя было.
Мы с ней читали и... говорили.
Она бога узрит.
Странно звучали для него эти книжные слова, и опять новость: какие-то таинственные сходки с Лизаветой, и обе - юродивые.
"Тут и сам станешь юродивым! заразительно!" - подумал он.
- Читай! - воскликнул он вдруг настойчиво и раздражительно.
Соня все колебалась.
Сердце ее стучало.
Не смела как-то она ему читать.
Почти с мучением смотрел он на "несчастную помешанную".
- Зачем вам?
Ведь вы не веруете?.. - прошептала она тихо и как-то задыхаясь.
- Читай!
Я так хочу! - настаивал он, - читала же Лизавете!
Соня развернула книгу и отыскала место.
Руки ее дрожали, голосу не хватало.
Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.
"Был же болен некто Лазарь, из Вифании..." - произнесла она наконец, с усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком натянутая струна.
Дух пересекло, и в груди стеснилось.
Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении.
Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать все свое.
Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попреков.