Что? Не понимаешь?
После поймешь...
Свободу и власть, а главное власть!
Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!..
Вот цель! Помни это!
Это мое тебе напутствие!
Может, я с тобой в последний раз говорю.
Если не приду завтра, услышишь про все сама, и тогда припомни эти теперешние слова.
И когда-нибудь, потом, через годы, с жизнию, может, и поймешь, что они значили.
Если же приду завтра, то скажу тебе, кто убил Лизавету.
Прощай!
Соня вся вздрогнула от испуга.
- Да разве вы знаете, кто убил? - спросила она, леденея от ужаса и дико смотря на него.
- Знаю и скажу...
Тебе, одной тебе!
Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, я просто скажу.
Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал.
Прощай. Руки не давай.
Завтра!
Он вышел.
Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это.
Голова у ней кружилась.
"Господи! как он знает, кто убил Лизавету?
Что значили эти слова?
Страшно это!"
Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!..
"О, он должен быть ужасно несчастен!..
Он бросил мать и сестру.
Зачем?
Что было?
И что у него в намерениях?
Чт`о это он ей говорил?
Он ей поцеловал ногу и говорил... говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может...
О господи!"
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня.
Она вскакивала иногда, плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он... он, с его бледным лицом, с горящими глазами... Он целует ей ноги, плачет... О господи!
За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно уже пустая, принадлежавшая к квартире госпожи Ресслих и отдававшаяся от нее внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на стеклах окон, выходивших на канаву.
Соня издавна привыкла считать эту комнату необитаемою.
А между тем, все это время, у двери в пустой комнате простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал.
Когда Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату, смежную дверям, ведущим в комнату Сони.
Разговор показался ему занимательным и знаменательным, и очень, очень понравился, - до того понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах, а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное удовольствие.
V
Когда на другое утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников вошел в дом -й части, в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали его: прошло, по крайней мере, десять минут, пока его позвали.
А по его расчету, должны бы были, кажется, так сразу на него и наброситься.
Между тем он стоял в приемной, а мимо него ходили и проходили люди, которым, по-видимому, никакого до него не было дела.
В следующей комнате, похожей на канцелярию, сидело и писало несколько писцов, и очевидно было, что никто из них даже понятия не имел: кто и что такое Раскольников?
Беспокойным и подозрительным взглядом следил он кругом себя, высматривая: нет ли около него хоть какого-нибудь конвойного, какого-нибудь таинственного взгляда, назначенного его стеречь, чтоб он куда не ушел?
Но ничего подобного не было: он видел только одни канцелярские, мелкоозабоченные лица, потом еще каких-то людей, и никому-то не было до него никакой надобности: хоть иди он сейчас же на все четыре стороны.
Все тверже и тверже укреплялась в нем мысль, что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, - так разве дали бы ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать?
И разве ждали бы его здесь до одиннадцати часов, пока ему самому заблагорассудилось пожаловать?