Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, - заметили вы это?
Это ведь я в деревне теперь опустился.
А всетаки посадили было меня тогда в тюрьму за долги, гречонка один нежинский.
Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас же к себе в деревню, как какое сокровище.
Она ведь старше меня пятью годами.
Очень любила.
Семь лет из деревни не выезжал.
И заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай я в чемнибудь взбунтоваться, - тотчас же в капкан!
И сделала бы!
У женщин ведь это все вместе уживается.
- А если бы не документ, дали бы тягу?
- Не знаю, как вам сказать.
Меня этот документ почти не стеснял.
Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два приглашала, видя, что я скучал. Да что! За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало.
Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно.
Всего противнее, что ведь действительно о чем-то грустишь!
Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других винишь, а себя оправдываешь.
Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал, потому j'ai le vin mauvais, и пить мне противно, а кроме вина ничего больше не остается.
Пробовал.
А что, говорят, Берг в воскресенье в Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату приглашает, правда?
- Что ж, вы полетели бы?
- Я?
Нет... так... - пробормотал Свидригайлов, действительно как бы задумавшись.
"Да что он, в самом деле, что ли?" - подумал Раскольников.
- Нет, документ меня не стеснял, - продолжал Свидригайлов раздумчиво, - это я сам из деревни не выезжал.
Да и уж с год будет, как Марфа Петровна в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок примечательную сумму подарила.
У ней ведь был капитал.
"Видите, как я вам доверяю, Аркадий Иванович", - право, так и выразилась.
Вы не верите, что так выразилась?
А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в околотке знают.
Книги тоже выписывал.
Марфа Петровна сперва одобряла, а потом все боялась, что я заучусь.
- Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?
- Я?
Может быть.
Право, может быть.
А кстати, верите вы в привидения?
- В какие привидения?
- В обыкновенные привидения, в какие!
- А вы верите?
- Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire....
То есть не то что нет...
- Являются, что ли?
Свидригайлов как-то странно посмотрел не него.
- Марфа Петровна посещать изволит, - проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку.
- Как это посещать изволит?
- Да уж три раза приходила.
Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища.
Это было накануне моего отъезда сюда.
Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.