Раскольников не отвечал, он сидел бледный и неподвижный, все с тем же напряжением всматриваясь в лицо Порфирия.
"Урок хорош! - думал он, холодея.
- Это даже уж и не кошка с мышью, как вчера было.
И не силу же он свою мне бесполезно выказывает и... подсказывает: он гораздо умнее для этого! Тут цель другая, какая же?
Эй, вздор, брат, пугаешь ты меня и хитришь!
Нет у тебя доказательств, и не существует вчерашний человек!
А ты просто с толку сбить хочешь, раздражить меня хочешь преждевременно, да в этом состоянии и прихлопнуть, только врешь, оборвешься, оборвешься!
Но зачем же, зачем же до такой степени мне подсказывать?..
На больные, что ли, нервы мои рассчитываем?..
Нет, брат, врешь, оборвешься, хотя ты что-то и приготовил... Ну, вот и посмотрим, что такое ты там приготовил".
И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой катастрофе.
По временам ему хотелось кинуться и тут же на месте задушить Порфирия.
Он, еще входя сюда, этой злобы боялся.
Он чувствовал, что пересохли его губы, сердце колотится, пена запеклась на губах.
Но он все-таки решился молчать и не промолвить слова до времени.
Он понял, что это самая лучшая тактика в его положении, потому что не только он не проговорится, но, напротив, раздражит молчанием самого врага, и, пожалуй, еще тот ему же проговорится.
По крайней мере, он на это надеялся.
- Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, - подхватил Порфирий, все более и более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, - оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; но я вам вот что скажу, и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
Игривая острота ума и отвлеченные доводы рассудка вас соблазняют-с. И это точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, например, насколько то есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей армией, хе-хе-хе!
Вижу, вижу, батюшка, Родион Романович, смеетесь вы надо мною, что я, такой статский человек, все из военной истории примерчики подбираю.
Да что делать, слабость, люблю военное дело, и уж как люблю я читать все эти военные реляции... решительно я моей карьерой манкировал.
Мне бы в военной служить-с, право-с.
Наполеоном-то, может быть, и не сделался бы, ну а майором бы был-с, хе-хе-хе!
Ну-с, так я вам теперь, родимый мой, всю подробную правду скажу насчет того то есть частного случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть важная вещь, и ух как иногда самый прозорливейший расчет подсекают!
Эй, послушайте старика, серьезно говорю, Родион Романович (говоря это, едва ли тридцатипятилетний Порфирий Петрович действительно как будто вдруг весь состарился: даже голос его изменился, и как-то весь он скрючился), - к тому же я человек откровенный-с...
Откровенный я человек или нет?
Как по вашему?
Уж кажется, что вполне: этакие-то вещи вам задаром сообщаю, да еще награждения за это не требую, хе-хе!
Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом и сам своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-с!
Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда!
А об этом и не подумает увлекающаяся остроумием молодежь, "шагающая через все препятствия" (как вы остроумнейшим и хитрейшим образом изволили выразиться).
Он-то, положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случайс, incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он хлоп! да в самом-то интересном, в самом скандалезнейшем месте и упадет в обморок.
Оно, положим, болезнь, духота тоже иной раз в комнатах бывает, да все-таки-с!
Все-таки мысль подал!
Солгалто он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать.
Вон оно, коварство-то где-с!
Другой раз, увлекаясь игривостию своего остроумия, начнет дурачить подозревающего его человека, побледнеет как бы нарочно, как бы в игре, да слишком уж натурально побледнеет-то, слишком уж на правду похоже, ан и опять подал мысль!
Хоть и надует с первого раза, да за ночь-то тот и надумается, коли сам малый не промах. Да ведь на каждом шагу этак-то-с!
Да чего: сам вперед начнет забегать, соваться начнет, куда и не спрашивают, заговаривать начнет беспрерывно о том, о чем бы надо, напротив, молчать, различные аллегории начнет подпускать, хе-хе!
Сам придет и спрашивать начнет: зачем-де меня долго не берут? хе-хе-хе!
И это ведь с самым остроумнейшим человеком может случиться, с психологом и литератором-с!
Зеркало натура, зеркало-с, самое прозрачное-с!
Смотри в него и любуйся, вот что-с!
Да что это вы так побледнели, Родион Романович, не душно ли вам, не растворить ли окошечко?
- О, не беспокойтесь, пожалуйста, - вскричал Раскольников и вдруг захохотал, - пожалуйста, не беспокойтесь!
Порфирий остановился против него, подождал и вдруг сам захохотал, вслед за ним.
Раскольников встал с дивана, вдруг резко прекратив свой, совершенно припадочный, смех.
- Порфирий Петрович! - проговорил он громко и отчетливо, хотя едва стоял на дрожавших ногах, - я, наконец, вижу ясно, что вы положительно подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы.
С своей стороны объявляю вам, что все это мне давно уже надоело.
Если находите, что имеете право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то арестуйте.