Но смеяться себе в глаза и мучить себя я не позволю.
Вдруг губы его задрожали, глаза загорелись бешенством, и сдержанный до сих пор голос зазвучал.
- Не позволю-с! - крикнул он вдруг, изо всей силы стукнув кулаком по столу, - слышите вы это, Порфирий Петрович?
Не позволю!
- Ах, господи, да что это опять! - вскрикнул, по-видимому в совершенном испуге, Порфирий Петрович, - батюшка!
Родион Романович! Родименький! Отец! Да что с вами?
- Не позволю! - крикнул было другой раз Раскольников.
- Батюшка, потише!
Ведь услышат, придут!
Ну что тогда мы им скажем, подумайте! - прошептал в ужасе Порфирий Петрович, приближая свое лицо к самому лицу Раскольникова.
- Не позволю, не позволю! - машинально повторил Раскольников, но тоже вдруг совершенным шепотом.
Порфирий быстро отвернулся и побежал отворить окно.
- Воздуху пропустить свежего!
Да водицы бы вам, голубчик, испить, ведь это припадок-с!
- И он бросился было к дверям приказать воды, но тут же в углу, кстати, нашелся графин с водой.
- Батюшка, испейте, - шептал он, бросаясь к нему с графином, - авось поможет...
- Испуг и самое участие Порфирия Петровича были до того натуральны, что Раскольников умолк и с диким любопытством стал его рассматривать.
Воды, впрочем, он не принял.
- Родион Романович! миленький! да вы этак себя с ума сведете, уверяю вас, э-эх! А-ах!
Выпейте-ка! Да выпейте хоть немножечко!
Он-таки заставил его взять стакан с водой в руки.
Тот машинально поднес было его к губам, но, опомнившись, с отвращением поставил на стол.
- Да-с, припадочек у нас был-с!
Этак вы опять, голубчик, прежнюю болезнь себе возвратите, - закудахтал с дружественным участием Порфирий Петрович, впрочем, все еще с каким-то растерявшимся видом.
- Господи! Да как же этак себя не беречь?
Вот и Дмитрий Прокофьич ко мне вчера приходил, - согласен, согласен-с, у меня характер язвительный, скверный, а они вот что из этого вывели!..
Господи! Пришел вчера, после вас, мы обедали, говорил-говорил, я только руки расставил; ну, думаю... ах ты, господи!
От вас, что ли, он приходил?
Да садитесь же, батюшка, присядьте ради Христа!
- Нет, не от меня! Но я знал, что он к вам пошел и зачем пошел, - резко ответил Раскольников.
- Знали?
- Знал.
Ну что же из этого?
- Да то же, батюшка, Родион Романович, что я не такие еще ваши подвиги знаю; обо всем известен-с!
Ведь я знаю, как вы квартиру-то нанимать ходили, под самую ночь, когда смерклось, да в колокольчик стали звонить, да про кровь спрашивали, да работников и дворников с толку сбили.
Ведь я понимаю настроение-то ваше душевное, тогдашнее-то... да ведь все-таки этак вы себя просто с ума сведете, ей-богу-с! Закружитесь!
Негодование-то в вас уж очень сильно кипит-с, благородное-с, от полученных обид, сперва от судьбы, а потом от квартальных, вот вы и мечетесь туда и сюда, чтобы, так сказать, поскорее заговорить всех заставить и тем все разом покончить, потому что надоели вам эти глупости, и все подозрения эти.
Ведь так?
Угадал-с настроението?..
Только вы этак не только себя, да и Разумихина у меня закружите; ведь слишком уж он добрый человек для этого, сами знаете.
У вас-то болезнь, а у него добродетель, болезнь-то и выходит к нему прилипчивая...
Я вам, батюшка, вот когда успокоитесь, расскажу... да садитесь же, батюшка, ради Христа!
Пожалуйста, отдохните, лица на вас нет; да присядьте же.
Раскольников сел; дрожь его проходила, и жар выступал во всем теле.
В глубоком изумлении, напряженно слушал он испуганного и дружески ухаживавшего за ним Порфирия Петровича.
Но он не верил ни единому его слову, хотя ощущал какую-то странную наклонность поверить.
Неожиданные слова Порфирия о квартире совершенно его поразили.
"Как же это, он, стало быть, знает про квартиру-то? - подумалось ему вдруг, - и сам же мне и рассказывает!"
- Да-с, был такой почти точно случай, психологический, в судебной практике нашей-с, болезненный такой случай-с, - продолжал скороговоркой Порфирий.
- Тоже наклепал один на себя убийство-с, да еще как наклепалто: целую галлюсинацию подвел, факты представил, обстоятельства рассказал, спутал, сбил всех и каждого, а чего?