Сам он, совершенно неумышленно, отчасти, причиной убийства был, но только отчасти, и как узнал про то, что он убийцам дал повод, затосковал, задурманился, стало ему представляться, повихнулся совсем, да и уверил сам себя, что он-то и есть убийца!
Да правительствующий сенат, наконец, дело-то разобрал, и несчастный был оправдан и под призрение отдан.
Спасибо правительствующему сенату!
Эх-ма, ай-ай-ай!
Да этак что же, батюшка? Этак можно и горячку нажить, когда уж этакие поползновения нервы свои раздражать являются, по ночам в колокольчик ходить звонить да про кровь расспрашивать!
Эту ведь я психологию-то изучил всю на практике-с.
Этак ведь иногда человека из окна али с колокольни соскочить тянет, и ощущение-то такое соблазнительное.
Тоже и колокольчики-с...
Болезнь, Родион Романович, болезнь!
Болезнию своей пренебрегать слишком начали-с.
Посоветовались бы вы с опытным медиком, а то что у вас этот толстый-то!..
Бред у вас!
Это все у вас просто в бреду одном делается!..
На мгновение все так и завертелось кругом Раскольникова.
"Неужели, неужели, - мелькало в нем, - он лжет и теперь?
Невозможно, невозможно!" - отталкивал он от себя эту мысль, чувствуя заранее, до какой степени бешенства и ярости может она довести его, чувствуя, что от бешенства с ума сойти может.
- Это было не в бреду, это было наяву! - вскричал он, напрягая все силы своего рассудка проникнуть в игру Порфирия.
- Наяву, наяву! Слышите ли?
- Да, понимаю и слышу-с!
Вы и вчера говорили, что не в бреду, особенно даже напирали, что не в бреду!
Все, что вы можете сказать, понимаю-с!
Э-эх!..
Да послушайте же, Родион Романович, благодетель вы мой, ну вот хоть бы это-то обстоятельство.
Ведь вот будь вы действительно, на самом деле преступны али там как-нибудь замешаны в это проклятое дело, ну стали бы вы, помилуйте, сами напирать, что не в бреду вы все это делали, а, напротив, в полной памяти?
Да еще особенно напирать, с упорством таким, особенным, напирать, - ну могло ли быть, ну могло ли быть это, помилуйте?
Да ведь совершенно же напротив, по-моему.
Ведь если б вы за собой что-либо чувствовали, так вам именно следовало бы напирать: что непременно, дескать, в бреду!
Так ли? Ведь так?
Что-то лукавое послышалось в этом вопросе.
Раскольников отшатнулся к самой спинке дивана от наклонившегося к нему Порфирия и молча, в упор, в недоумении его рассматривал.
- Али вот насчет господина Разумихина, насчет того то есть, от себя ли он вчера приходил говорить или с вашего наущения?
Да вам именно должно бы говорить, что от себя приходил, и скрыть, что с вашего наущения! А ведь вот вы не скрываете же!
Вы именно упираете на то, что с вашего наущения!
Раскольников никогда не упирал на это.
Холод прошел по спине его.
- Вы все лжете, - проговорил он медленно и слабо, с искривившимися в болезненную улыбку губами, - вы мне опять хотите показать, что всю игру мою знаете, все ответы мои заранее знаете, - говорил он, сам почти чувствуя, что уже не взвешивает как должно слов, - запугать меня хотите... или просто смеетесь надо мной...
Он продолжал в упор смотреть на него, говоря это, и вдруг опять беспредельная злоба блеснула в глазах его.
- Лжете вы все! - вскричал он.
- Вы сами отлично знаете, что самая лучшая увертка преступнику по возможности не скрывать, чего можно не скрыть.
Не верю я вам!
- Экой же вы вертун! - захихикал Порфирий, - да с вами, батюшка, и не сладишь; мономания какая-то в вас засела.
Так не верите мне?
А я вам скажу, что уж верите, уж на четверть аршина поверили, а я сделаю, что поверите и на весь аршин, потому истинно вас люблю и искренно добра желаю.
Губы Раскольникова задрожали.
- Да-с, желаю-с, окончательно вам скажу-с, - продолжал он, слегка, дружески, взявши за руку Раскольникова, немного повыше локтя, - окончательно скажу-с: наблюдайте вашу болезнь.
К тому же вот к вам и фамилия теперь приехала; об ней-то попомните.
Покоить вам и нежить их следует, а вы их только пугаете...
- Какое вам дело?
Почем вы знаете?
К чему так интересуетесь?