Вы следите, стало быть, за мной и хотите мне это показать?
- Батюшка!
Да ведь от вас же, от вас же самих все узнал!
Вы и не замечаете, что, в волнении своем, все вперед сами высказываете и мне, и другим.
От господина Разумихина, Дмитрия Прокофьича, тоже вчера много интересных подробностей узнал.
Нет-с, вот вы меня прервали, а я скажу, что через мнительность вашу, при всем остроумии вашем, вы даже здравый взгляд на вещи изволили потерять.
Ну вот, например, хоть на ту же опять тему, насчет колокольчиков-то: да этакую-то драгоценность, этакой факт (целый ведь факт-с!) я вам так, с руками и с ногами, и выдал, я-то, следователь! И вы ничего в этом не видите?
Да подозревай я вас хоть немножко, так ли следовало мне поступить? Мне, напротив, следовало бы сначала усыпить подозрения ваши, и виду не подать, что я об этом факте уже известен; отвлечь, этак, вас в противоположную сторону, да вдруг, как обухом по темени (по вашему же выражению), и огорошить:
"А что, дескать, сударь, изволили вы в квартире убитой делать в десять часов вечера, да чуть ли еще и не в одиннадцать? А зачем в колокольчик звонили? А зачем про кровь расспрашивали?
А зачем дворников сбивали и в часть, к квартальному поручику, подзывали?"
Вот как бы следовало мне поступить, если б я хоть капельку на вас подозрения имел.
Следовало бы по всей форме от вас показание-то отобрать, обыск сделать, да, пожалуй, еще вас и заарестовать... Стало быть, я на вас не питаю подозрений, коли иначе поступил!
А вы здравый взгляд потеряли, да и не видите ничего, повторяю-с!
Раскольников вздрогнул всем телом, так что Порфирий Петрович слишком ясно заметил это.
- Лжете вы все! - вскричал он, - я не знаю ваших целей, но вы все лжете...
Давеча вы не в этом смысле говорили, и ошибиться нельзя мне...
Вы лжете!
- Я лгу? - подхватил Порфирий, по-видимому горячась, но сохраняя самый веселый и насмешливый вид и, кажется, нимало не тревожась тем, какое мнение имеет о нем господин Раскольников.
- Я лгу?.. Ну а как я с вами давеча поступил (я-то, следователь), сам вам подсказывая и выдавая все средства к защите, сам же вам всю эту психологию подводя: "Болезнь, дескать, бред, разобижен был; меланхолия да квартальные", и все это прочее?
А? хе-хе-хе!
Хотя оно, впрочем, - кстати скажу, - все эти психологические средства к защите, отговорки да увертки, крайне несостоятельны, да и о двух концах: "Болезнь, дескать, бред, грезы, мерещилось, не помню", все это так-с, да зачем же, батюшка, в болезни-то да в бреду все такие именно грезы мерещутся, а не прочие?
Могли ведь быть и прочие-с? Так ли?
Хе-хе-хе-хе!
Раскольников гордо и с презрением посмотрел на него.
- Одним словом, - настойчиво и громко сказал он, вставая и немного оттолкнув при этом Порфирия, - одним словом, я хочу знать: признаете ли вы меня окончательно свободным от подозрений или нет?
Говорите, Порфирий Петрович, говорите положительно и окончательно, и скорее, сейчас!
- Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же с вами, - вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом.
- Да и к чему вам знать, к чему вам так много знать, коли вас еще и не начали беспокоить нисколько!
Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки!
И зачем вы так беспокоитесь?
Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из каких причин?
А? хе-хе-хе!
- Повторяю вам, - вскричал в ярости Раскольников, - что не могу дольше переносить...
- Чего-с?
Неизвестности-то? - перебил Порфирий.
- Не язвите меня!
Я не хочу!..
Говорю вам, что не хочу!..
Не могу и не хочу!.. Слышите! Слышите! - крикнул он, стукнув опять кулаком по столу.
- Да тише, тише!
Ведь услышат!
Серьезно предупреждаю: поберегите себя.
Я не шучу-с! - проговорил шепотом Порфирий, но на этот раз в лице его уже не было давешнего бабьи-добродушного и испуганного выражения; напротив, теперь он прямо приказывал, строго, нахмурив брови и как будто разом нарушая все тайны и двусмысленности.
Но это было только на мгновение.
Озадаченный было Раскольников вдруг впал в настоящее исступление; но странно: он опять послушался приказания говорить тише, хотя и был в самом сильном пароксизме бешенства.
- Я не дам себя мучить! - зашептал он вдруг по-давешнему, с болью и с ненавистию мгновенно сознавая в себе, что не может не подчиниться приказанию, и приходя от этой мысли еще в большее бешенство, - арестуйте меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со мной-с!
Не смейте...
- Да не беспокойтесь же вы о форме, - перебил Порфирий, с прежнею лукавою усмешкой и как бы даже с наслаждением любуясь Раскольниковым, - я вас, батюшка, пригласил теперь по-домашнему, совершенно этак по-дружески!
- Не хочу я вашей дружбы и плюю на нее!
Слышите ли?