Он был точь-в-точь как и вчера, такая же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как-то пригорюнившись и, постояв немного, глубоко вздохнул.
Недоставало только, чтоб он приложил при этом ладонь к щеке, а голову скривил на сторону, чтоб уж совершенно походить на бабу.
- Что вам? - спросил помертвевший Раскольников.
Человек помолчал и вдруг глубоко, чуть не до земли, поклонился ему. По крайней мере тронул землю перстом правой руки.
- Что вы? - вскричал Раскольников.
- Виноват, - тихо произнес человек.
- В чем?
- В злобных мыслях.
Оба смотрели друг на друга.
- Обидно стало.
Как вы изволили тогда приходить, может во хмелю, и дворников в квартал звали и про кровь спрашивали, обидно мне стало, что втуне оставили и за пьяного вас почли.
И так обидно, что сна решился.
А запомнивши адрес, мы вчера сюда приходили и спрашивали...
- Кто приходил? - перебил Раскольников, мгновенно начиная припоминать.
- Я, то есть, вас обидел.
- Так вы из того дома?
- Да я там же, тогда же в воротах с ними стоял, али запамятовали?
Мы и рукомесло свое там имеем, искони.
Скорняки мы, мещане, на дом работу берем... а паче всего обидно стало...
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что кроме дворников там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины.
Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал.
Лицо говорившего не мог вспомнить и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему...
Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот вчерашний ужас.
Всего ужаснее было думать, что он действительно чуть не погиб, чуть не погубил себя из-за такого ничтожного обстоятельства.
Стало быть, кроме найма квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать.
Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, кроме этого бреда, никаких фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного.
Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более явиться, не должны!), то... то что же могут с ним сделать?
Чем же могут его обличить окончательно, хоть и арестуют?
И, стало быть, Порфирий только теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал.
- Это вы сказали сегодня Порфирию... о том, что я приходил? - вскричал он, пораженный внезапною идеей.
- Какому Порфирию?
- Приставу следственных дел.
- Я сказал.
Дворники не пошли тогда, я и пошел.
- Сегодня?
- Перед вами за минуточку был.
И все слышал, все, как он вас истязал.
- Где?
Что?
Когда?
- Да тут же, у него за перегородкой, все время просидел.
- Как?
Так это вы-то были сюрприз?
Да как же это могло случиться?
Помилуйте!
- Видемши я, - начал мещанин, - что дворники с моих слов идти не хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать.
А разузнамши вчера, сегодня пошел.
Впервой пришел - его не было.
Часом помедля пришел - не приняли, в третий пришел - допустили.
Стал я ему докладывать все, как было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: