- Наяву?
- Совершенно.
Все три раза наяву.
Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь.
Даже как будто слышно.
- Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! - проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что это сказал.
Он был в сильном волнении.
- Во-от?
Вы это подумали? - с удивлением спросил Свидригайлов, - да неужели?
Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
- Никогда вы этого не говорили! - резко и с азартом ответил Раскольников.
- Не говорил?
- Нет!
- Мне показалось, что говорил.
Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, - тут же и сказал себе:
"Это тот самый и есть!"
- Что это такое: тот самый?
Про что вы это? - вскричал Раскольников.
- Про что?
А право, не знаю про что... - чистосердечно, и как-то сам запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
С минуту помолчали.
Оба глядели друг на друга во все глаза.
- Все это вздор! - с досадой вскрикнул Раскольников.
- Что ж она вам говорит, когда приходит?
- Она-то?
Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь человеку: меня ведь это-то и сердит.
В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, - наконец-то в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь:
"А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести".
А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду - так всегда, бывало, напомнит.
На другой день я уж еду сюда.
Вошел, на рассвете, на станцию, - за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, - взял кофею; смотрю - Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт:
"Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?"
А она мастерица гадать была.
Ну, и не прощу же себе, что не загадал!
Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик.
Сижу сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком, - сижу, курю - вдруг опять Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с длиннейшим хвостом:
"Здравствуйте, Аркадий Иванович!
Как на ваш вкус мое платье?
Аниська так не сошьет". (Аниська - это мастерица у нас в деревне, из прежних крепостных, в ученье в Москве была - хорошенькая девчонка.) Стоит, вертится передо мной.
"Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких пустяков ко мне ходить, беспокоиться". -
"Ах бог мой, батюшка, уж и потревожить тебя нельзя!"
Я ей говорю, чтобы подразнить ее:
"Я, Марфа Петровна, жениться хочу". -
"От вас это станется, Аркадий Иванович; не много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехали.
И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, - ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите".
Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто шумит.
Экой ведь вздор, а?
- Да вы, впрочем, может быть, все лжете? - отозвался Раскольников.
- Я редко лгу, - отвечал Свидригайлов, задумчиво и как бы совсем не заметив грубости вопроса.
- А прежде, до этого, вы никогда привидений не видывали?