Протягивались наглые смеющиеся головы с папиросками и трубками, в ермолках.
Виднелись фигуры в халатах и совершенно нараспашку, в летних до неприличия костюмах, иные с картами в руках.
Особенно потешно смеялись они, когда Мармеладов, таскаемый за волосы, кричал, что это ему в наслаждение.
Стали даже входить в комнату; послышался, наконец, зловещий визг: это продиралась вперед сама Амалия Липпевехзель, чтобы произвести распорядок по-свойски и в сотый раз испугать бедную женщину ругательским приказанием завтра же очистить квартиру.
Уходя, Раскольников успел просунуть руку в карман, загреб сколько пришлось медных денег, доставшихся ему с разменянного в распивочной рубля, и неприметно положил на окошко.
Потом уже на лестнице он одумался и хотел было воротиться.
"Ну что это за вздор такой я сделал, - подумал он, - тут у них Соня есть, а мне самому надо".
Но рассудив, что взять назад уже невозможно и что все-таки он и без того бы не взял, он махнул рукой и пошел на свою квартиру.
"Соне помадки ведь тоже нужно, - продолжал он, шагая по улице, и язвительно усмехнулся, - денег стоит сия чистота...
Гм!
А ведь Сонечка-то, пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тот же риск, охота по красному зверю... золотопромышленность... вот они все, стало быть, и на бобах завтра без моих-то денег...
Ай да Соня!
Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать! и пользуются!
Вот ведь пользуются же!
И привыкли.
Поплакали, и привыкли.
Ко всему-то подлец-человек привыкает!"
Он задумался.
- Ну а коли я соврал, - воскликнул он вдруг невольно, - коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть человеческий, то значит, что остальное все - предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
III
Он проснулся на другой день уже поздно, после тревожного сна, но сон подкрепил его.
Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью посмотрел на свою каморку.
Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стен обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье.
Перед софой стоял маленький столик.
Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа.
Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и конвульсии.
Так бывает у иных мономанов, слишком на чем-нибудь сосредоточившихся.
Квартирная хозяйка его две недели как уже перестала ему отпускать кушанье, и он не подумал еще до сих пор сходить объясниться с нею, хотя и сидел без обеда.
Настасья, кухарка и единственная служанка хозяйкина, отчасти была рада такому настроению жильца и совсем перестала у него убирать и мести, так только раз в неделю, нечаянно, бралась иногда за веник.
Она же и разбудила его теперь.
- Вставай, чего спишь! - закричала она над ним, - десятый час. Я тебе чай принесла; хошь чайку-то?
Поди отощал?
Жилец открыл глаза, вздрогнул и узнал Настасью.
- Чай-то от хозяйки, что ль? - спросил он, медленно и с болезненным видом приподнимаясь на софе.
- Како от хозяйки!
Она поставила перед ним свой собственный надтреснутый чайник, с спитым уже чаем, и положила два желтых кусочка сахару.
- Вот, Настасья, возьми, пожалуйста, - сказал он, пошарив в кармане (он так и спал одетый) и вытащил горсточку меди, - сходи и купи мне сайку.
Да возьми в колбасной хоть колбасы немного подешевле.
- Сайку я тебе сею минутою принесу, а не хошь ли вместо колбасы-то щей?
Хорошие щи, вчерашние.
Еще вчера тебе отставила, да ты пришел поздно.
Хорошие щи.
Когда щи были принесены и он принялся за них, Настасья уселась подле него на софе и стала болтать.
Она была из деревенских баб и очень болтливая баба.
- Прасковья-то Павловна в полицу на тебя хочет жалиться, - сказала она.
Он крепко поморщился.
- В полицию?
Что ей надо?