- Денег не платишь и с фатеры не сходишь.
Известно, что надо.
- Э, черта еще не доставало - бормотал он, скрыпя зубами, - нет, это мне теперь... некстати...
Дура она, - прибавил он громко.
- Я сегодня к ней зайду, поговорю.
- Дура-то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, лежишь как мешок, ничего от тебя не видать?
Прежде, говоришь, детей учить ходил, а теперь пошто ничего не делаешь?
- Я делаю... - нехотя и сурово проговорил Раскольников.
- Что делаешь?
- Работу...
- Каку работу?
- Думаю, - серьезно отвечал он помолчав.
Настасья так и покатилась со смеху.
Она была из смешливых и, когда рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж становилось.
- Денег-то много, что ль, надумал? - смогла она наконец выговорить.
- Без сапог нельзя детей учить.
Да и наплевать.
- А ты в колодезь не плюй.
- За детей медью платят.
Что на копейки сделаешь? - продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
- А тебе бы сразу весь капитал?
Он странно посмотрел на нее.
- Да, весь капитал, - твердо отвечал он помолчав.
- Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно уж очинна.
За сайкой-то ходить али нет?
- Как хочешь.
- Да, забыла!
К тебе ведь письмо вчера без тебя пришло.
- Письмо! ко мне! от кого?
- От кого, не знаю.
Три копейки почтальону своих отдала.
Отдашь, что ли?
- Так неси же, ради бога, неси! - закричал весь в волнении Раскольников, - господи!
Через минуту явилось письмо.
Так и есть: от матери, из Р-й губернии.
Он даже побледнел, принимая его.
Давно уже не получал он писем; но теперь и еще что-то другое вдруг сжало ему сердце.
- Настасья, уйди, ради бога; вот твои три копейки, только, ради бога, скорей уйди!
Письмо дрожало в руках его; он не хотел распечатывать при ней: ему хотелось остаться наедине с этим письмом.
Когда Настасья вышла, он быстро поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его матери, учившей его когда-то читать и писать.
Он медлил; он даже как будто боялся чего-то.
Наконец распечатал: письмо было большое, плотное, в два лота; два большие почтовые листа были мелко-намелко исписаны.
"Милый мой Родя, - писала мать, - вот уже два месяца с лишком как я не беседовала с тобой письменно, от чего сама страдала и даже иную ночь не спала, думая.
Но, наверно, ты не обвинишь меня в этом невольном моем молчании.
Ты знаешь, как я люблю тебя; ты один у нас, у меня и у Дуни, ты наше все, вся надежда, упование наше.
Что было со мною, когда я узнала, что ты уже несколько месяцев оставил университет, за неимением чем содержать себя, и что уроки и прочие средства твои прекратились!
Чем могла я с моими ста двадцатью рублями в год пенсиона помочь тебе?
Пятнадцать рублей, которые я послала тебе четыре месяца назад, я занимала, как ты и сам знаешь, в счет этого же пенсиона, у здешнего нашего купца Афанасия Ивановича Вахрушина.
Он добрый человек и был еще приятелем твоего отца.
Но, дав ему право на получение за меня пенсиона, я должна была ждать, пока выплатится долг, а это только что теперь исполнилось, так что я ничего не могла во все это время послать тебе.