Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не бывать!
Не принимаю!"
Он вдруг очнулся и остановился.
"Не бывать?
А что же ты сделаешь, чтоб этому не бывать?
Запретишь?
А право какое имеешь?
Что ты им можешь обещать в свою очередь, чтобы право такое иметь?
Всю судьбу свою, всю будущность им посвятить, когда кончишь курс и место достанешь?
Слышали мы это, да ведь это буки, а теперь?
Ведь тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это?
А ты что теперь делаешь?
Обираешь их же.
Ведь деньги-то им под сторублевый пенсион да под господ Свидригайловых под заклад достаются!
От Свидригайловых-то, от Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем ты их убережешь, миллионер будущий, Зевес, их судьбою располагающий?
Через десять-то лет?
Да в десять-то лет мать успеет ослепнуть от косынок, а пожалуй что и от слез; от поста исчахнет; а сестра?
Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять лет али в эти десять лет?
Догадался?"
Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то наслаждением.
Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние.
Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце.
Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения.
Теперь же письмо матери вдруг как громом в него ударило.
Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее.
Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или...
"Или отказаться от жизни совсем! - вскричал он вдруг в исступлении, - послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!"
"Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? - вдруг припомнился ему вчерашний вопрос Мармеладова, - ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти..."
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове.
Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно "пронесется", и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя.
Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это...
Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то.
Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда по Кму бульвару.
Скамейка виднелась впереди, шагах во ста.
Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к себе все его внимание.
Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую женщину, но сначала не остановил на ней никакого внимания, как и на всех мелькавших до сих пор перед ним предметах.
Ему уже много раз случалось проходить, например, домой и совершенно не помнить дороги, по которой он шел, и он уже привык так ходить.
Но в идущей женщине было что-то такое странное и, с первого же взгляда, бросающееся в глаза, что мало-помалу внимание его начало к ней приковываться - сначала нехотя и как бы с досадой, а потом все крепче и крепче.
Ему вдруг захотелось понять, что именно в этой женщине такого странного?
Во-первых, она, должно быть, девушка очень молоденькая, шла по такому зною простоволосая, без зонтика и без перчаток, как-то смешно размахивая руками.
На ней было шелковое, из легкой материи ("матерчатое") платьице, но тоже как-то очень чудно надетое, едва застегнутое и сзади у талии, в самом начале юбки, разорванное; целый клок отставал и висел болтаясь.
Маленькая косыночка была накинута на обнаженную шею, но торчала как-то криво и боком.
К довершению, девушка шла нетвердо, спотыкаясь и даже шатаясь во все стороны.
Эта встреча возбудила, наконец, все внимание Раскольникова.
Он сошелся с девушкой у самой скамейки, но, дойдя до скамьи, она так и повалилась на нее, в угол, закинула на спинку скамейки голову и закрыла глаза, по-видимому от чрезвычайного утомления.
Вглядевшись в нее, он тотчас же догадался, что она совсем была пьяна.
Странно и дико было смотреть на такое явление.
Он даже подумал, не ошибается ли он.
Пред ним было чрезвычайно молоденькое личико, лет шестнадцати, даже, может быть, только пятнадцати, - маленькое, белокуренькое, хорошенькое, но все разгоревшееся и как будто припухшее.