К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какойнибудь, а не этот урод.
Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика.
Тут нужно быть как можно неприметнее...
Мелочи, мелочи главное!..
Вот эти-то мелочи и губят всегда и все...
Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать.
Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался.
В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью.
Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, "безобразную" мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам себе не верил.
Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и сильнее.
С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в -ю улицу.
Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками - портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.
Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома.
Тут служили три или четыре дворника.
Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу.
Лестница была темная и узкая, "черная", но он все уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен.
"Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?.." - подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.
Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель.
Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник:
"Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая.
Это хорошо... на всякой случай..." - подумал он опять и позвонил в старухину квартиру.
Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди.
В подобных мелких квартирах таких домов почти все такие звонки.
Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил...
Он так и вздрогнул, слишком уж ослабели нервы на этот раз.
Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки.
Но увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем.
Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня.
Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела.
Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая.
Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом.
На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка.
Старушонка поминутно кашляла и кряхтела.
Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.
- Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, - поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.
- Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, - отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.
- Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... - продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.
"Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил", - подумал он с неприятным чувством.
Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:
- Пройдите, батюшка.
Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем.
"И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!.." - как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение.
Но в комнате не было ничего особенного.
Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам на двухтрех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, - вот и вся мебель.
В углу перед небольшим образом горела лампада.
Все было очень чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; все блестело.
"Лизаветина работа", - подумал молодой человек.
Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.
"Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота", - продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.
Вся квартира состояла из этих двух комнат.