- А по - моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости!
Пойдем еще партию!
Раскольников был в чрезвычайном волнении.
Конечно, все это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли.
Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились... такие же точно мысли?
И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли от старухи, как раз и попадает он на разговор о старухе?..
Странным всегда казалось ему это совпадение.
Этот ничтожный, трактирный разговор имел чрезвычайное на него влияние при дальнейшем развитии дела: как будто действительно было тут какое-то предопределение указание... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый час просидел без движения.
Между тем стемнело; свечи у него не было, да и в голову не приходило ему зажигать.
Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чемнибудь в то время?
Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь.
Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.
Он спал необыкновенно долго и без снов.
Настасья, вошедшая к нему в десять часов, на другое утро, насилу дотолкалась его.
Она принесла ему чаю и хлеба.
Чай был опять спитой, и опять в ее собственном чайнике.
- Эк ведь спит! - вскричала она с негодованием, - и все-то он спит!
Он приподнялся с усилием.
Голова его болела; он встал было на ноги, повернулся в своей каморке и упал опять на диван.
- Опять спать! - вскричала Настасья, - да ты болен, что ль?
Он ничего не отвечал.
- Чаю-то хошь?
- После, - проговорил он с усилием, смыкая опять глаза и оборачиваясь к стене.
Настасья постояла над ним.
- И впрямь, может, болен, - сказала она, повернулась и ушла.
Она вошла опять в два часа, с супом.
Он лежал как давеча.
Чай стоял нетронутый.
Настасья даже обиделась и с злостью стала толкать его.
- Чего дрыхнешь! - вскричала она, с отвращением смотря на него.
Он приподнялся и сел, но ничего не сказал ей и глядел в землю.
- Болен аль нет? - спросила Настасья, и опять не получила ответа.
- Ты хошь бы на улицу вышел, - сказала она, помолчав, - тебя хошь бы ветром обдуло.
Есть-то будешь, что ль?
- После, - слабо проговорил он, - ступай! и махнул рукой.
Она постояла еще немного, с сострадание посмотрела на него и вышла.
Через несколько минут он поднял глаза и долго смотрел на чай и на суп.
Потом взял хлеб, взял ложку и стал есть.
Он съел немного, без аппетита, ложки три-четыре, как бы машинально.
Голова болела меньше.
Пообедав, протянулся он опять на диван, но заснуть уже не мог, а лежал без движения, ничком, уткнув лицо в подушку.
Ему все грезилось, и все странные такие были грезы: всего чаще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в каком-то оазисе.
Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кругом пальмы растут целым кругом; все обедают.
Он же все пьет воду, прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит.
И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми блестками песку...
Вдруг он ясно услышал, что бьют часы.
Он вздрогнул, очнулся, приподнял голову, посмотрел в окно, сообразил время и вдруг вскочил, совершенно опомнившись, как будто кто его сорвал с дивана.
На цыпочках подошел он к двери, приотворил ее тихонько и стал прислушиваться вниз на лестницу.
Сердце его страшно билось.