Даже недавнюю пробу свою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он только пробовал было сделать, но далеко не взаправду, а так: "дай-ка, дескать, пойду и опробую, что мечтать-то!" - и тотчас не выдержал, плюнул и убежал, в остервенении на самого себя.
А между тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений.
Но в последнем случае он просто не верил себе и упрямо, рабски, искал возражений по сторонам и ощупью, как будто кто его принуждал и тянул к тому.
Последний же день, так нечаянно наступивший и все разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений.
Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать. Сначала, - впрочем, давно уже прежде - его занимал один вопрос: почему так легко отыскиваются и выдаются почти все преступления и так явно обозначаются следы почти всех преступников?
Он пришел мало-помалу к многообразным и любопытным заключениям, и, по его мнению, главнейшая причина заключается не столько в материальной невозможности скрыть преступление, как в самом преступнике; сам же преступник, и почти всякий, в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка, сменяемых, напротив того, детским феноменальным легкомыслием, и именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность.
По убеждению его, выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят так же, как проходит всякая болезнь.
Вопрос же: болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь по особенной натуре своей, всегда сопровождается чемто вроде болезни? - он еще не чувствовал себя в силах разрешить.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во все время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им - "не преступление"...
Опускаем весь тот процесс, посредством которого он дошел до последнего решения; мы и без того слишком забежали вперед...
Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль.
"Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями дела..."
Но дело не начиналось.
Окончательным своим решениям он продолжал всего менее верить, и когда пробил час, все вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно.
Одно ничтожнейшее обстоятельство поставило его в тупик, еще прежде чем он сошел с лестницы.
Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда не выглянула когда он за топором войдет?
Но каково же было его изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и развешивает на веревках!
Увидев его, она перестала развешивать, обернулась к нему и все время смотрела на него, пока он проходил.
Он отвел глаза и прошел, как будто ничего не замечая.
Но дело было кончено: нет топора!
Он был поражен ужасно.
"И с чего взял я, - думал он, сходя под ворота, - с чего взял я, что ее непременно в эту минуту не будет дома?
Почему, почему, почему я так наверно это решил?"
Он был раздавлен, даже как-то унижен.
Ему хотелось смеяться над собою со злости...
Тупая, зверская злоба закипела в нем.
Он остановился в раздумье под воротами.
Идти на улицу, так, для виду, гулять, ему было противно; воротиться домой - еще противнее.
"И какой случай навсегда потерял!" - пробормотал он, бесцельно стоя под воротами, прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной.
Вдруг он вздрогнул.
Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо что-то блеснуло ему в глаза...
Он осмотрелся кругом - никого.
На цыпочках подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом окликнул дворника.
"Так и есть, нет дома!
Где-нибудь близко, впрочем, на дворе, потому что дверь отперта настежь".
Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил!
"Не рассудок, так бес!" - подумал он, странно усмехаясь.
Этот случай ободрил его чрезвычайно.
Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать каких подозрений.
Мало глядел он на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть как можно неприметнее.
Тут вспомнилась ему его шляпа.
"Боже мой!
И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!"
Проклятие вырвалось из души его.
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел, что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого.
Надо было и торопиться и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны...
Прежде, когда случалось ему представлять все это в воображении, он иногда думал, что очень будет бояться.
Но он не очень теперь боялся, даже не боялся совсем.
Занимали его в это мгновение даже какие-то посторонние мысли, только все ненадолго.
Проходя мимо Юсупова сада, он даже очень было занялся мыслию об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях.