- Господи!
Да чего вам?..
Кто такой?
Что вам угодно?
- Помилуйте, Алена Ивановна... знакомый ваш...
Раскольников... вот, заклад принес, что обещался намедни...
- И он протягивал ей заклад.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю.
Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво.
Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась.
Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.
- Да что вы так смотрите, точно не узнали? - проговорил он вдруг тоже со злобой.
- Хотите берите, а нет - я к другим пойду, мне некогда.
Он и не думал это сказать, а так, само вдруг выговорилось.
Старуха опомнилась, и решительный тон гостя ее, видимо, ободрил.
- Да чего же ты, батюшка, так вдруг... что такое? - спросила она, смотря на заклад.
- Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.
Она протянула руку.
- Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат!
Искупался, что ль, батюшка?
- Лихорадка, - отвечал он отрывисто.
- Поневоле станешь бледный... коли есть нечего, - прибавил он, едва выговаривая слова.
Силы опять покидали его.
Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.
- Что такое? - спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова и взвешивая заклад на руке.
- Вещь... папиросочница... серебряная... посмотрите.
- Да чтой-то, как будто и не серебряная...
Ишь навертел.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом.
Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой.
Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели.
Он боялся, что выпустит и уронит топор... вдруг голова его как бы закружилась.
- Да что он тут навертел! - с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону.
Ни одного мига нельзя было терять более.
Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом.
Силы его тут как бы не было.
Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Старуха, как и всегда, была простоволосая.
Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке.
Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост.
Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове.
В одной руке еще продолжала держать "заклад".
Тут он изо всей силы ударил раз и другой, все обухом и все по темени.
Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь.
Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая.
Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и все лицо были сморщены и искажены судорогой.
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, - в тот самый правый карман, из которого она в прошлый раз вынимала ключи.
Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки все еще дрожали.
Он вспомнил потом, что был даже очень внимателен, осторожен, старался все не запачкаться...
Ключи он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном стальном обручке.