И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою.
Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.
Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал о главном и прилеплялся к мелочам.
Впрочем, взглянув на кухню и увидав на лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор.
Руки его были в крови и липли.
Топор он опустил лезвием прямо в воду, схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал, прямо в ведре, отмывать себе руки.
Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя кровь даже мылом.
Затем все оттер бельем, которое тут же сушилось на веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал топор у окна.
Следов не осталось, только древко еще было сырое.
Тщательно вложил он топор в петлю, под пальто.
Затем, сколько позволял свет в тусклой кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги.
Снаружи, с первого взгляда, как будто ничего не было; только на сапогах были пятна.
Он помочил тряпку и оттер сапоги.
Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть, есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает.
В раздумье стал он среди комнаты.
Мучительная, темная мысль поднималась в нем, - мысль, что он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает...
"Боже мой!
Надо бежать, бежать!" - пробормотал он и бросился в переднюю.
Но здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время!
Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности.
Но боже!
Ведь видел же он потом Лизавету!
И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь!
Не сквозь стену же.
Он кинулся к дверям и наложил запор.
"Но нет, опять не то!
Надо идти, идти..."
Он снял запор, отворил дверь и стал слушать на лестницу.
Долго он выслушивал.
Где-то далеко, внизу, вероятно под воротами, громко и визгливо кричали чьи-то два голоса, спорили и бранились.
"Что они?.."
Он уже хотел выйти, на вдруг этажом ниже с шумом растворилась дверь на лестницу, и кто-то стал сходить вниз, напевая какой-то мотив.
"Как это они так все шумят!" - мелькнуло в его голове. Он опять притворил за собою дверь и переждал.
Наконец все умолкло, ни души. Он уже ступил было шаг на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то новые шаги. Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого же звука, тогда же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда, в четвертый этаж, к старухе.
Почему?
Звуки, что ли, были такие особенные, знаменательные?
Шаги были тяжелые, ровные, неспешные.
Вот уж он прошел первый этаж, вот поднялся еще; все слышней и слышней!
Послышалась тяжелая одышка входившего.
Вот уж и третий начался...
Сюда!
И вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя.
И наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успелтаки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь.
Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю.
Инстинкт помогал.
Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери.
Незваный гость был уже тоже у дверей.
Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.