Митька!
Митька!
Митька!
Шут те дери-и-и!
Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе; все затихло.
Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших, стали шумно подниматься на лестницу.
Их было трое или четверо.
Он расслышал звонкий голос молодого.
"Они!"
В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу: будь что будет!
Остановят, все пропало, пропустят, тоже все пропало: запомнят.
Они уже сходились; между ними оставалась всего одна только лестница - и вдруг спасение!
В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили рабочие, а теперь, как нарочно, ушли.
Они-то, верно, и выбежали сейчас с таким криком.
Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и черепок с краской и с мазилкой.
В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой площадке.
Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко разговаривая.
Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.
Никого на лестнице!
Под воротами тоже.
Быстро прошел он подворотню и повернул налево по улице. Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они, в это мгновение, уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили.
А между тем ни под каким видом не смел он очень прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось.
"Не скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на незнакомой лестнице?
Нет, беда!
А не забросить ли куда топор?
Не взять ли извозчика?
Беда! беда!"
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка.
Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался.
Пот шел из него каплями; шея была вся смочена.
"Ишь нарезался!" - крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже.
Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок.
Несмотря на то, что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре.
А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно и как можно незаметнее.
Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
Но все обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но не на замке, стало быть, вероятнее всего было, что дворник дома.
Но до того уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к дворницкой и растворил ее.
Если бы дворник спросил его: "что' надо?" - он, может быть, так прямо и подал бы ему топор.
Но дворника опять не было, и он успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл по-прежнему.
Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта.
Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи.
Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал.
Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия...