Живет же на квартире у портного Капернаумова, квартиру у них снимает, а Капернаумов хром и косноязычен, и все многочисленнейшее семейство его тоже косноязычное.
И жена его тоже косноязычная...
В одной комнате помещаются, а Соня свою имеет особую, с перегородкой...
Гм, да... Люди беднейшие и косноязычные... да...
Только встал я тогда поутру-с, одел лохмотья мои, воздел руки к небу и отправился к его превосходительству Ивану Афанасьевичу.
Его превосходительство Ивана Афанасьевича изволите знать?..
Нет?
Ну так божия человека не знаете!
Это - воск... воск перед лицом господним; яко тает воск!..
Даже прослезились, изволив все выслушать.
"Ну, говорит, Мармеладов, раз уже ты обманул мои ожидания...
Беру тебя еще раз на личную свою ответственность, - так и сказали, - помни, дескать, ступай!"
Облобызал я прах ног его, мысленно, ибо взаправду не дозволили бы, бывши сановником и человеком новых государственных и образованных мыслей; воротился домой, и как объявил, что на службу опять зачислен и жалование получаю, что тогда было!..
Мармеладов опять остановился в сильном волнении.
В это время вошла с улицы целая партия пьяниц, уже и без того пьяных, и раздались у входа звуки нанятой шарманки и детский, надтреснутый семилетний голосок, певший
"Хуторок".
Стало шумно.
Хозяин и прислуга занялись вошедшими.
Мармеладов, не обращая внимания на вошедших, стал продолжать рассказ.
Он, казалось уже сильно ослаб, но чем более хмелел, тем становился словоохотнее.
Воспоминания о недавнем успехе по службе как бы оживили его и даже отразились на лице его каким-то сиянием.
Раскольников слушал внимательно.
- Было же это, государь мой, назад пять недель.
Да...
Только что узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, господи, точно я в царствие божие переселился.
Бывало, лежи, как скот, только брань!
А ныне: на цыпочках ходят, детей унимают:
"Семен Захарыч на службе устал, отдыхает, тш!"
Кофеем меня перед службой поят, сливки кипятят!
Сливок настоящих доставать начали, слышите!
И откуда они сколотились мне на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесят копеек, не понимаю?
Сапоги, манишки коленкоровые - великолепнейшие, вицмундир, все за одиннадцать с полтиной состряпали в превосходнейшем виде-с.
Пришел я в первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, суп и солонину под хреном, о чем и понятия до сих пор не имелось.
Платьев-то нет у ней никаких... то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего все сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела, и похорошела.
Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас часто бывать неприлично, так разве, в сумерки чтобы никто не видал.
Слышите, слышите?
Пришел я после обеда заснуть, так что ж бы вы думали, ведь не вытерпела Катерина Ивановна: за неделю еще с хозяйкой, с Амалией Федоровной, последним образом перессорились, а тут на чашку кофею позвала.
Два часа просидели и все шептались:
"Дескать, как теперь Семен Захарыч на службе и жалование получает, и к его превосходительству сам являлся, и его превосходительство сам вышел, всем ждать велел, а Семена Захарыча мимо всех за руку в кабинет провел".
Слышите, слышите?
"Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово", то есть все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с! Нет-с, сама всему верит, собственным воображениями сама себя тешит ей-богу-с!
И я не осуждаю: нет, этого я не осуждаю!..
Когда же, шесть дней назад, я первое жалованье мое - двадцать три рубля сорок копеек - сполна принес, малявочкой меня назвала: "Малявочка, говорит, ты эдакая!"
И наедине-с, понимаете ли?
Ну уж что, кажется, во мне за краса, и какой я супруг?
Нет, ущипнула за щеку: "Малявочка ты эдакая!" - говорит.
Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но вдруг подбородок его запрыгал.
Он, впрочем, удержался.
Этот кабак, развращенный вид, пять ночей на сенных барках и штоф, а вместе с тем эта болезненная любовь к жене и семье сбивали его слушателя с толку.
Раскольников слушал напряженно, но с ощущением болезненным.