Он досадовал, что зашел сюда.
- Милостивый государь, милостивый государь! - воскликнул Мармеладов, оправившись, - о государь мой, вам, может быть, все это в смех, как и прочим, и только беспокою я вас глупостию всех этим мизерных подробностей домашней жизни моей, ну а мне не в смех!
Ибо я все это могу чувствовать.
И в продолжение всего того райского дня моей жизни и всего того вечера я и сам в мечтаниях летучих препровождал: и то есть как я это все устрою и ребятишек одену, и ей спокой дам, и дочь мою единородную от бесчестья в лоно семьи возвращу...
И многое, многое...
Позволительно, сударь.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому), к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Пятый день из дома, и там меня ищут, и службе конец, и вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит, взамен чего и получил сие одеяние... и всему конец!
Мармеладов стукнул себя кулаком по лбу, стиснул зубы, закрыл глаза и крепко оперся локтем на стол.
Но через минуту лицо его вдруг изменилось, и с каким-то напускным лукавством и выделанным нахальством взглянул на Раскольникова, засмеялся и проговорил:
- А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить!
Хе-хе-хе!
- Неужели дала? - крикнул кто-то со стороны из вошедших, крикнул и захохотал во всю глотку.
- Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, - произнес Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову.
- Тридцать копеек вынесла, своими руками, последние, все что было, сам видел...
Ничего не сказала, только молча на меня посмотрела...
Так не на земле, а там... о людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют!
А это больней-с, больней-с, когда не укоряют!..
Тридцать копеек, да-с.
А ведь и ей теперь они нужны, а?
Как вы думаете, сударь мой дорогой?
Ведь она теперь чистоту наблюдать должна.
Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете?
Понимаете ли, сударь, что значит сия чистота?
Ну-с, а я вот, кровный-то отец, тридцатьто эти копеек и стащил себе на похмелье!
И пью-с!
И уж пропил-с!..
Ну, кто же такого, как я, пожалеет? ась?
Жаль вам теперь меня, сударь, аль нет?
Говорите, сударь, жаль али нет?
Хе-хе-хе-хе!
Он хотел было налить, но уже нечего было.
Полуштоф был пустой.
- Да чего тебя жалеть-то? - крикнул хозяин, очутившийся опять подле них.
Раздался смех и даже ругательства.
Смеялись и ругались слушавшие и неслушавшие, так, глядя только на одну фигуру отставного чиновника.
- Жалеть! зачем меня жалеть! - вдруг возопил Мармеладов, вставая с протянутою вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал этих слов.
- Зачем жалеть, говоришь ты?
Да! меня жалеть не за что!
Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть!
Но распни, судия, распни и, распяв, пожалей его!
И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья жажду, а скорби и слез!..
Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой мне в сласть пошел?
Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и вкусил, и обрел; а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся понимал, он единый, он и судия.
Приидет в тот день и спросит:
"А где дщерь, что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала?
Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела?"
И скажет:
"Прииди!
Я уже простил тебя раз...