Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
- Как!
Мало того, что безбожно оклеветали, - эта тварь на меня же!
Как!
В день похорон мужа гонят с квартиры, после моего хлеба-соли, на улицу, с сиротами!
Да куда я пойду! - вопила, рыдая и задыхаясь, бедная женщина.
- Господи! - закричала вдруг она, засверкав глазами, - неужели ж нет справедливости!
Кого ж тебе защищать, коль не нас, сирот?
А вот, увидим!
Есть на свете суд и правда, есть, я сыщу!
Сейчас, подожди, безбожная тварь!
Полечка, оставайся с детьми, я ворочусь.
Ждите меня, хоть на улице!
Увидим, есть ли на свете правда?
И, накинув на голову тот самый зеленый драдедамовый платок, о котором упоминал в своем рассказе покойный Мармеладов, Катерина Ивановна протеснилась сквозь беспорядочную и пьяную толпу жильцов, все еще толпившихся в комнате, и с воплем и со слезами выбежала на улицу - с неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало найти справедливость.
Полечка в страхе забилась с детьми в угол на сундук, где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери.
Амалия Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни попадалось ей, на пол и буянила.
Жильцы горланили кто в лес, кто по дрова - иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились и ругались; иные затянули песни...
"А теперь пора и мне! - подумал Раскольников.
- Ну-тка, Софья Семеновна, посмотрим, что вы станете теперь говорить!"
И он отправился на квартиру Сони.
IV
Раскольников был деятельным и бодрым адвокатом Сони против Лужина, несмотря на то что сам носил столько собственного ужаса и страдания в душе.
Но, выстрадав столько утром, он точно рад был случаю переменить свои впечатления, становившиеся невыносимыми, не говоря уже о том, насколько личного и сердечного заключалось в стремлении его заступиться за Соню.
Кроме того, у него было в виду и страшно тревожило его, особенно минутами, предстоящее свидание с Соней: он должен был объявить ей, кто убил Лизавету, и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками.
И потому, когда он воскликнул, выходя от Катерины Ивановны:
"Ну, что вы скажете теперь, Софья Семеновна?", то, очевидно, находился еще в каком-то внешне возбужденном состоянии бодрости, вызова и недавней победы над Лужиным.
Но странно случилось с ним. Когда он дошел до квартиры Капернаумова, то почувствовал в себе внезапное обессиление и страх.
В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом:
"Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?"
Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.
Он еще не знал, почему невозможно; он только почувствовал это, и это мучительное сознание своего бессилия перед необходимостию почти придавило его.
Чтоб уже не рассуждать и не мучиться, он быстро отворил дверь и с порога посмотрел на Соню.
Она сидела, облокотясь на столик и закрыв лицо руками, но, увидев Раскольникова, поскорей встала и пошла к нему навстречу, точно ждала его.
- Что бы со мной без вас-то было! - быстро проговорила она, сойдясь с ним среди комнаты.
Очевидно, ей только это и хотелось поскорей сказать ему.
Затем и ждала.
Раскольников прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала.
Она стала перед ним в двух шагах, точь-в-точь как вчера.
- Что, Соня? - сказал он и вдруг почувствовал, что голос его дрожит, - ведь все дело-то упиралось на "общественное положение и сопричастные тому привычки".
Поняли вы давеча это?
Страдание выразилось в лице ее.
- Только не говорите со мной как вчера! - прервала она его.
- Пожалуйста, уж не начинайте.
И так мучений довольно...
Она поскорей улыбнулась, испугавшись, что, может быть, ему не понравится упрек.
- Я сглупа-то оттудова ушла.
Что там теперь?
Сейчас было хотела идти, да все думала, что вот... вы зайдете.
Он рассказал ей, что Амалия Ивановна гонит их с квартиры и что Катерина Ивановна побежала куда-то "правды искать".