- Ах, боже мой! - вскинулась Соня, - пойдемте поскорее...
И она схватила свою мантильку.
- Вечно одно и то же! - вскричал раздражительно Раскольников.
- У вас только и в мыслях, что они!
Побудьте со мной.
- А...
Катерина Ивановна?
- А Катерина Ивановна, уж, конечно, вас не минует, зайдет к вам сама, коли уж выбежала из дому, - брюзгливо прибавил он.
- Коли вас не застанет, ведь вы же останетесь виноваты...
Соня в мучительной нерешимости присела на стул.
Раскольников молчал, глядя в землю и что-то обдумывая.
- Положим, Лужин теперь не захотел, - начал он, не взглядывая на Соню. - Ну а если б он захотел или какнибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова!
А?
- Да, - сказала она слабым голосом, - да! - повторила она, рассеянно и в тревоге.
- А ведь я и действительно мог не случиться!
А Лебезятников, тот уже совсем случайно подвернулся.
Соня молчала.
- Ну а если б в острог, что тогда?
Помните, что я вчера говорил?
Она опять не ответила.
Тот переждал.
- А я думал, вы опять закричите: "Ах, не говорите, перестаньте!" - засмеялся Раскольников, но как-то с натугой.
- Что ж, опять молчание? - переспросил он через минуту.
- Ведь надо же о чем-нибудь разговаривать?
Вот мне именно интересно было бы узнать, как бы вы разрешили теперь один "вопрос", - как говорит Лебезятников. (Он как будто начинал путаться.) Нет, в самом деле, я серьезно.
Представьте себе, Соня, что вы знали бы все намерения Лужина заранее, знала бы (то есть наверно), что через них погибла бы совсем Катерина Ивановна, да и дети; вы тоже, впридачу (так как вы себя ни за что считаете, так впридачу). Полечка также... потому ей та же дорога.
Ну-с; так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и делать мерзости, или умирать Катерине Ивановне?
То как бы вы решили: кому из них умереть?
Я вас спрашиваю.
Соня с беспокойством на него посмотрела: ей что-то особенное послышалось в этой нетвердой и к чему-то издалека подходящей речи.
- Я уже предчувствовала, что вы что-нибудь такое спросите, - сказала она, пытливо смотря на него.
- Хорошо, пусть; но, однако, как же бы решить-то?
- Зачем вы спрашиваете, чему быть невозможно? - с отвращением сказала Соня.
- Стало быть, лучше Лужину жить и делать мерзости!
Вы и этого решить не осмелились?
- Да ведь я божьего промысла знать не могу...
И к чему вы спрашиваете, чего нельзя спрашивать?
К чему такие пустые вопросы?
Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?
- Уж как божий промысл замешается, так уж тут ничего не поделаешь, - угрюмо проворчал Раскольников.
- Говорите лучше прямо, чего вам надобно! - вскричала с страданием Соня, - вы опять на что-то наводите...
Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!
Она не выдержала и вдруг горько заплакала.
В мрачной тоске смотрел он на нее.
Прошло минут пять.
- А ведь ты права, Соня, - тихо проговорил он наконец.
Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез.
Даже голос вдруг ослабел.
- Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу...
Это я про Лужина и промысл для себя говорил...