- Ты был голоден! ты... чтобы матери помочь?
Да?
- Нет, Соня, нет, - бормотал он, отвернувшись и свесив голову, - не был я так голоден... я действительно хотел помочь матери, но... и это не совсем верно... не мучь меня, Соня!
Соня всплеснула руками.
- Да неужель, неужель это все взаправду!
Господи, да какая ж это правда!
Кто же этому может поверить?..
И как же, как же вы сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить!
А!.. - вскрикнула она вдруг, - те деньги, что Катерине Ивановне отдали... те деньги...
Господи, да неужели ж и те деньги...
- Нет, Соня, - торопливо прервал он, - эти деньги были не те, успокойся!
Эти деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной, в тот же день, как и отдал...
Разумихин видел... он же и получал за меня... эти деньги мои, мои собственные, настоящие мои.
Соня слушала его в недоумении и из всех сил старалась что-то сообразить.
- А те деньги... я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, - прибавил он тихо и как бы в раздумье, - я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый... полный, тугой такой кошелек... да я не посмотрел в него; не успел, должно быть...
Ну а вещи, какие-то все запонки да цепочки, - я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В-м проспекте под камень схоронил, на другое же утро...
Все там и теперь лежит...
Соня из всех сил слушала.
- Ну, так зачем же... как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? - быстро спросила она, хватаясь за соломинку.
- Не знаю... я еще не решил - возьму или не возьму эти деньги, - промолвил он, опять как бы в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся.
- Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?
У Сони промелькнула было мысль: "Не сумасшедший ли?"
Но тотчас же она ее оставила: нет, тут другое.
Ничего, ничего она тут не понимала!
- Знаешь, Соня, - сказал он вдруг с каким-то вдохновением, - знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, - продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, - то я бы теперь... счастлив был!
Знай ты это!
- И что тебе, что тебе в том, - вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, - ну что тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал?
Ну что тебе в этом глупом торжестве надо мною?
Ах, Соня, для того ли я пришел к тебе теперь!
Соня опять хотела было что-то сказать, но промолчала.
- Потому я и звал с собою тебя вчера, что одна ты у меня и осталась.
- Куда звал? - робко спросила Соня.
- Не воровать и не убивать, не беспокойся, не за этим, - усмехнулся он едко, - мы люди розные...
И знаешь, Соня, я ведь только теперь, только сейчас понял: куда тебя звал вчера?
А вчера, когда звал, я и сам не понимал куда.
За одним и звал, за одним приходил: не оставить меня.
Не оставишь, Соня?
Она стиснула ему руку.
- И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! - в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, - вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе?
Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся... из-за меня!
Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, - ну за что ты меня обнимаешь?
За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: "страдай и ты, мне легче будет!"
И можешь ты любить такого подлеца?
- Да разве ты тоже не мучаешься? - вскричала Соня.
Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг размягчило ее.
- Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить.
Я потому и пришел, что зол.
Есть такие, которые не пришли бы.
А я трус и... подлец!
Но... пусть! все это не то...