- О, молчите, молчите! - вскрикнула Соня, всплеснув руками.
- От бога вы отошли, и бог вас поразил, дьяволу предал!..
- Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?
- Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете!
О господи!
Ничего-то, ничего-то он не поймет!
- Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил.
Молчи, Соня, молчи! - повторил он мрачно и настойчиво.
- Я все знаю. Все это я уже передумал и перешептал себе, когда лежал тогда в темноте...
Все это я сам с собой переспорил, до последней малейшей черты, и все знаю, все!
И так надоела, так надоела мне тогда вся эта болтовня!
Я все хотел забыть и вновь начать, Соня, и перестать болтать!
И неужели ты думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову?
Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило!
И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? - то, стало быть, не имею права власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? - то, стало быть, уж не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без вопросов идет...
Уж если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? - так ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон...
Всю, всю муку всей этой болтовни я выдержал, Соня, и всю ее с плеч стряхнуть пожелал: я захотел, Соня, убить без казуистики, убить для себя, для себя одного!
Я лгать не хотел в этом даже себе!
Не для того, чтобы матери помочь, я убил - вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества.
Вздор!
Я просто убил; для себя убил, для себя одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и их всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!..
И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое...
Я это все теперь знаю...
Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства.
Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?
Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею...
- Убивать?
Убивать-то право имеете? - всплеснула руками Соня.
- Э-эх, Соня! - вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал.
- Не прерывай меня, Соня!
Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все!
Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь!
Принимай гостя!
Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе?
Слушай, когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил...
Так и знай!
- И убили! Убили!
- Да ведь как убил-то?
Разве так убивают?
Разве так идут убивать, как я тогда шел!
Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел...
Разве я старушонку убил?
Я себя убил, а не старушонку!
Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!..
А старушонку эту черт убил, а не я...
Довольно, довольно, Соня, довольно!
Оставь меня, - вскричал он вдруг в судорожной тоске, - оставь меня!
Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями голову.
- Экое страдание! - вырвался мучительный вопль у Сони.
- Ну, что теперь делать, говори! - спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.