Но в острог меня посадят наверно.
Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно даже, может, еще и посадят сегодня...
Только это ничего, Соня: посижу, да и выпустят... потому нет у них ни одного настоящего доказательства и не будет, слово даю.
А с тем, что у них есть, нельзя упечь человека.
Ну, довольно...
Я только, чтобы ты знала...
С сестрой и матерью я постараюсь как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать...
Сестра теперь, впрочем, кажется, обеспечена... стало быть, и мать...
Ну, вот и все.
Будь, впрочем, осторожна.
Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?
- О, буду! Буду!
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни.
Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.
Да, это было странное и ужасное ощущение!
Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
- Соня, - сказал он, - уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге сидеть.
Соня не ответила, она плакала.
Прошло несколько минут.
- Есть на тебе крест? - вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг вспомнила.
Он сначала не понял вопроса.
- Нет, ведь нет?
На, возьми вот этот, кипарисный.
У меня другой остался, медный, Лизаветин.
Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей свой образок дала.
Я теперь Лизаветин стану носить, а этот тебе.
Возьми... ведь мой!
Ведь мой! - упрашивала она.
- Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!..
- Дай! - сказал Раскольников.
Ему не хотелось ее огорчить.
Но он тотчас же отдернул протянутую за крестом руку.
- Не теперь, Соня.
Лучше потом, - прибавил он, чтоб ее успокоить.
- Да, да, лучше, лучше, - подхватила она с увлечением, - как пойдешь на страдание, тогда и наденешь.
Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся и пойдем.
В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.
- Софья Семеновна, можно к вам? - послышался чей-то очень знакомый вежливый голос.
Соня бросилась к дверям в испуге.
Белокурая физиономия господина Лебезятникова заглянула в комнату.
V
Лебезятников имел вид встревоженный.
- Я к вам, Софья Семеновна.
Извините...
Я так и думал, что вас застану, - обратился он вдруг к Раскольникову, - то есть я ничего не думал... в этом роде... но я именно думал...
Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, - отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.
Соня вскрикнула.
- То есть оно, по крайней мере, так кажется.
Впрочем... Мы там не знаем, что и делать, вот что-с!
Воротилась она - ее откуда-то, кажется, выгнали, может, и прибили... по крайней мере, так кажется...