Минут через пять он поднял голову и странно улыбнулся.
Это была странная мысль:
"Может, в каторге-то действительно лучше", - подумалось ему вдруг.
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове неопределенными мыслями.
Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна.
Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем месте.
Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.
- Не сердись, брат, я только на одну минуту, - сказала Дуня.
Выражение лица ее было задумчивое, но не суровое.
Взгляд был ясный и тихий.
Он видел, что и эта с любовью пришла к нему.
- Брат, я теперь знаю все, все.
Мне Дмитрий Прокофьич все объяснил и рассказал.
Тебя преследуют и мучают по глупому и гнусному подозрению...
Дмитрий Прокофьич сказал мне, что никакой нет опасности и что напрасно ты с таким ужасом это принимаешь.
Я не так думаю и вполне понимаю, как возмущено в тебе все и что это негодование может оставить следы навеки.
Этого я боюсь.
За то, что ты нас бросил, я тебя не сужу и не смею судить, и прости меня, что я попрекнула тебя прежде.
Я сама на себе чувствую, что если б у меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех.
Матери я про это ничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего имени, что ты придешь очень скоро.
Не мучайся о ней; я ее успокою; но и ты ее не замучай, - приди хоть раз; вспомни, что она мать!
А теперь я пришла только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если, на случай, я тебе в чем понадоблюсь или понадобится тебе... вся моя жизнь, или что... то кликни меня, я приду.
Прощай!
Она круто повернула и пошла к двери.
- Дуня! - остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, - этот Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.
Дуня чуть-чуть покраснела.
- Ну, - спросила она, подождав с минуту.
- Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно любить...
Прощай, Дуня.
Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась:
- Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты мне... такие завещания делаешь?
- Все равно... прощай...
Он отворотился и пошел от нее к окну.
Она постояла посмотрела на него беспокойно и вышла в тревоге.
Нет, он не был холоден к ней.
Было одно мгновение (самое последнее), когда ему ужасно захотелось крепко обнять ее и проститься с ней, и даже сказать, но он даже руки ей не решился подать:
"Потом еще, пожалуй, содрогнется, когда вспомнит, что я теперь ее обнимал, скажет, что я украл ее поцелуй!"
"А выдержит эта или не выдержит? - прибавил он через несколько минут про себя.
- Нет, не выдержит; этаким не выдержать!
Этакие никогда не выдерживают..."
И он подумал о Соне.
Из окна повеяло свежестью.
На дворе уже не так ярко светил свет.
Он вдруг взял фуражку и вышел.
Он, конечно, не мог, да и не хотел заботиться о своем болезненном состоянии.
Но вся эта беспрерывная тревога и весь этот ужас душевный не могли пройти без последствий.
И если он не лежал еще в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что эта внутренняя, беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и в сознании, но как-то искусственно, до времени.
Он бродил без цели.
Солнце заходило.
Какая-то особенная тоска начала сказываться ему в последнее время.