Беспокойный бред охватывал ее более и более.
Порой она вздрагивала, обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту; но тотчас же сознание снова сменялось бредом.
Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто клокотало в горле.
- Я говорю ему: "Ваше превосходительство!.." - выкрикивала она, отдыхиваясь после каждого слова, - эта Амалия Людвиговна... ах!
Леня, Коля! ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками... Будь грациозный ребенок.
Du hast Diamanten und Perlen...
Как дальше-то?
Вот бы спеть...
Du hast die schonsten Augen, Madchen, was willst du mehr?
Ну да, как не так! was willst du mehr, - выдумает же, болван!..
Ах да, вот еще:
В полдневный жар, в долине Дагестана...
Ах, как я любила...
Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец... еще женихом певал...
О, дни!..
Вот бы, вот бы нам спеть!
Ну как же, как же... вот я и забыла... да напомните же, как же?
- Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться.
Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга:
В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!..
С свинцом в груди!..
Ваше превосходительство! - вдруг завопила она раздирающим воплем и залившись слезами, - защитите сирот!
Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!.. Можно даже сказать аристократического!..
Г'а! - вздрогнула она вдруг, опамятовавшись и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню.
- Соня, Соня! - проговорила она кротко и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, - Соня, милая, и ты здесь?
Ее опять приподняли.
- Довольно!..
Пора!..
Прощай, горемыка!..
Уездили клячу!..
Надорвала-а-ась! - крикнула она отчаянно и ненавистно и грохнулась головой о подушку.
Она вновь забылась, но это последнее забытье продолжалось недолго.
Бледно-желтое, иссохшее лицо ее закинулось навзничь назад, рот раскрылся, ноги судорожно протянулись. Она глубоко-глубоко вздохнула и умерла.
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы.
Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд.
Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать.
Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
И каким образом этот "похвальный лист" очутился вдруг на постели, подле Катерины Ивановны?
Он лежал тут же, у подушки; Раскольников видел его.
Он отошел к окну.
К нему подскочил Лебезятников.
- Умерла! - сказал Лебезятников.
- Родион Романович, имею вам два нужных словечка передать, - подошел Свидригайлов.
Лебезятников тотчас же уступил место и деликатно стушевался.
Свидригайлов увел удивленного Раскольникова еще подальше в угол.
- Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя.
Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние.
Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна.
Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли?
Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.