Вы мне, Родион Романыч, на слово-то, пожалуй, и не верьте, пожалуй, даже и никогда не верьте вполне, - это уж такой мой норов, согласен; только вот что прибавлю: насколько я низкий человек и насколько я честный, сами, кажется, можете рассудить!
- Вы когда меня думаете арестовать?
- Да денька полтора али два могу еще дать вам погулять.
Подумайте-ка, голубчик, помолитесь-ка богу.
Да и выгоднее, ей-богу, выгоднее.
- А ну как я убегу? - как-то странно усмехаясь, спросил Раскольников.
- Нет, не убежите.
Мужик убежит, модный сектант убежит - лакей чужой мысли, - потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит.
А вы ведь вашей теории уж больше не верите, - с чем же вы убежите?
Да и чего вам в бегах?
В бегах гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответственного; ну, а ваш ли там воздух?
Убежите и сами воротитесь. Без нас вам нельзя обойтись. А засади я вас в тюремный-то замок - ну месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, себе самому неожиданно.
Сами еще за час знать не будете, что придете с повинною.
Я даже вот уверен, что вы не верите, а сами на том остановитесь.
Потому страданье, Родион Романыч, великая вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в страдании есть идея. Миколка-то прав.
Нет, не убежите, Родион Романыч.
Раскольников встал с места и взял фуражку.
Порфирий Петрович тоже встал.
- Прогуляться собираетесь?
Вечерок-то будет хорош, только грозы бы вот не было.
А впрочем, и лучше, кабы освежило...
Он тоже взялся за фуражку.
- Вы, Порфирий Петрович, пожалуйста, не заберите себе в голову, - с суровою настойчивостью произнес Раскольников, - что я вам сегодня сознался.
Вы человек странный, и слушал я вас из одного любопытства.
А я вам ни в чем не сознался... Запомните это.
- Ну да уж знаю, запомню, - ишь ведь, даже дрожит.
Не беспокойтесь, голубчик; ваша воля да будет.
Погуляйте немножко; только слишком-то уж много нельзя гулять.
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, - прибавил он, понизив голос, - щекотливенькая она, а важная; если, то есть на всякий случай ( чему я, впрочем, не верую и считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, - ну так, на всякий случай, - пришла бы вам охота в эти сорок-пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом - ручки этак на себя поднять ( предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то оставьте краткую, но обстоятельную записочку. Так, две строчки, две только строчки, и об камне упомяните: благороднее будет-с.
Ну-с, до свидания...
Добрых мыслей, благих начинаний!
Порфирий вышел, как-то согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова.
Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда, по расчету, тот выйдет на улицу и отойдет подальше.
Затем поспешно вышел и сам из комнаты.
III
Он спешил к Свидригайлову.
Чего он мог надеяться от этого человека - он и сам не знал.
Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним.
Сознав это раз он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и пришло время.
Дорогой один вопрос особенно мучил его: был ли Свидригайлов у Порфирия?
Сколько он мог судить и в чем бы он присягнул - нет, не был!
Он подумал еще и еще, припомнил все посещение Порфирия, сообразил: нет, не был, конечно, не был!
Но если не был еще, то пойдет или не пойдет он к Порфирию?
Теперь покамест ему казалось, что не пойдет.
Почему?
Он не мог бы объяснить и этого, но если б и мог объяснить, то теперь он бы не стал над этим особенно ломать голову.
Все это его мучило, и в то же время ему было как-то не до того.
Странное дело, никто бы, может быть, не поверил этому, но о своей теперешней, немедленной судьбе он как-то слабо, рассеянно заботился.
Его мучило что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, - о нем же самом и не о ком другом, но что-то другое, что-то главное.
К тому же он чувствовал беспредельную нравственную усталость, хотя рассудок его в это утро работал лучше, чем во все эти последние дни.