Да и стоило ль теперь, после всего, что было, стараться побеждать все эти новые мизерные затруднения?
Стоило ль, например, стараться интриговать, чтобы Свидригайлов не ходил к Порфирию; изучать, разузнавать, терять время на какого-нибудь Свидригайлова?
О, как ему все это надоело!
А между тем он все-таки спешил к Свидригайлову; уж не ожидал ли он чего-нибудь от него нового, указаний, выхода?
И за соломинку ведь хватаются!
Не судьба ль, не инстинкт ли какой сводит их вместе?
Может быть, эта была только усталость, отчаяние; может быть, надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только как тут подвернулся.
Соня?
Да и зачем бы он пошел теперь к Соне?
Опять просить у ней ее слез?
Да и страшна была ему Соня.
Соня представляла собою неумолимый приговор, решение без перемены.
Тут - или ее дорога, или его.
Особенно в эту минуту он не в состоянии был ее видеть.
Нет, не лучшее ли испытать Свидригайлова: что это такое?
И он не мог не сознаться внутри, что и действительно тот на что-то ему давно уже как бы нужен.
Ну, однако ж, что' может быть между ними общего?
Даже и злодейство не могло бы быть у них одинаково.
Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол.
Про него ходят такие рассказы.
Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает?
У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него!
Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни.
А если и теперь имеет?
Почти наверное можно сказать, что да.
А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову.
Одна уже мысль эта приводила его в мрачную ярость.
Во-первых, тогда уже все изменится, даже в его собственном положении: следует тотчас же открыть тайну Дунечке.
Следует, может быть, предать самого себя, чтоб отвлечь Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага.
Письмо?
Нынче утром Дуня получила какое-то письмо!
От кого в Петербурге могла бы она получать письма? (Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего не знает.
Может быть, следует открыться и Разумихину?
Раскольников с омерзением подумал об этом.
"Во всяком случае Свидригайлова надо увидать как можно скорее, - решил он про себя окончательно.
- Слава богу, тут не так нужны подробности, сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, - то..."
Раскольников до того устал за все это время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе, как только одним решением: "Тогда я убью его", - подумал он в холодном отчаянии.
Тяжелое чувство сдавило его сердце; он остановился посредине улицы и стал осматриваться: по какой дороге он идет и куда он зашел?
Он находился на -ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной, которую прошел.
Весь второй этаж дома налево был занят трактиром.
Все окна были отворены настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком.
В зале разливались песенки, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий барабан.
Слышны были женские взвизги.
Он было хотел пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на -ский проспект, как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна, за чайным столиком, с трубкою в зубах, Свидригайлова.
Это страшно, до ужаса поразило его.
Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока его не заметили.
Раскольников тотчас сделал вид, что как будто и сам не заметил его и смотрит, задумавшись, в сторону, а сам продолжал его наблюдать краем глаза.
Сердце его тревожно билось.