Так и есть: Свидригайлов, очевидно, не хочет, чтоб его видели.
Он отвел от губ трубку и уже хотел спрятаться; но, поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг заметил, что Раскольников его видит и наблюдает.
Между ними произошло нечто похожее на сцену их первого свидания у Раскольникова, во время сна.
Плутовская улыбка показалась на лице Свидригайлова и все более расширялась.
И тот и другой знали, что оба видят и наблюдают друг друга.
Наконец, Свидригайлов громко расхохотался.
- Ну, ну! входите же, коли хотите; я здесь! - крикнул он из окна.
Раскольников поднялся в трактир.
Он нашел его в очень маленькой задней комнате, в одно окно, примыкавшей к большой зале, где на двадцати маленьких столиках, при криках отчаянного хора песенников, пили чай купцы, чиновники и множество всякого люда.
Откуда-то долетал стук шаров на биллиарде.
На столике пред Свидригайловым стояла початая бутылка шампанского и стакан, до половины полный вина.
В комнатке находились еще мальчик-шарманщик, с маленьким ручным органчиком, и здоровая, краснощекая девушка в подтыканной полосатой юбке и в тирольской шляпке с лентами, певица, лет восемнадцати, которая, несмотря на хоровую песню в другой комнате, пела под аккомпанемент органщика, довольно сиплым контральтом, какую-то лакейскую песню...
- Ну и довольно! - прервал ее Свидригайлов при входе Раскольникова.
Девушка тотчас же оборвала и остановилась в почтительном ожидании.
Пела она свою рифмованную лакейщину с каким-то серьезным и почтительным оттенком в лице.
- Эй, Филипп, стакан! - крикнул Свидригайлов.
- Я не стану пить вина, - сказал Раскольников.
- Как хотите, я не для вас.
Пей, Катя!
Сегодня ничего больше не понадобиться, ступай!
- Он налил ей целый стакан вина и выложил желтенький билетик.
Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцати глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом.
Оба они были приведены с улицы.
Свидригайлов и недели не жил в Петербурге, а уж все около него было на какой-то патриархальной ноге. Трактирный лакей, Филипп, тоже был уже "знакомый" и подобострастничал.
Дверь в залу запиралась; Свидригайлов в этой комнате был как у себя и проводил в ней, может быть, целые дни.
Трактир был грязный, дрянной и даже не средней руки.
- Я к вам шел и вас отыскивал, - начал Раскольников, - но почему теперь я вдруг поворотил на -ский проспект с Сенной!
Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу.
Я поворачиваю с Сенной направо.
Да и дорога к вам не сюда.
Только поворотил, вот и вы!
Это странно!
- Зачем же вы прямо не скажете: это чудо!
- Потому что это, может быть, только случай.
- Ведь какая складка у всего этого народа! - захохотал Свидригайлов, - не сознается, хоть бы даже внутри и верил чуду!
Ведь уж сами говорите, что "может быть" только случай.
И какие здесь все трусишки насчет своего собственного мнения, вы представить себе не можете, Родион Романыч!
Я не про вас. Вы имеете собственное мнение и не струсили иметь его.
Тем-то вы и завлекли мое любопытство.
- Больше ничем?
- Да и этого ведь довольно. Свидригайлов был, очевидно, в возбужденном состоянии, но всего только на капельку; вина выпил он всего только полстакана.
- Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я способен иметь то, что вы называете собственным мнением, - заметил Раскольников.
- Ну, тогда было дело другое.
У всякого свои шаги.
А насчет чуда скажу вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали.
Я вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые можно меня здесь застать.
Помните?
- Забыл, - отвечал с удивлением Раскольников.
- Верю.
Два раза я вам говорил.