В этом разврате, по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подтвержденное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови прерывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь.
Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
- Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
- А, вот вы куда!
Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее через меру, - а тут непременно придется перейти через меру, - но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать?
Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы.
Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж...
- А вы могли бы застрелиться?
- Ну вот! - с отвращением отпаривал Свидригайлов, - сделайте одолжение, не говорите мне, - прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах.
Даже лицо его как будто изменилось.
- Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней.
Знаете ли, что я мистик отчасти?
- А! призраки Марфы Петровны!
Что ж, приходить продолжают?
- Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! - вскричал он с каким-то раздражительным видом.
- Нет, будемте лучше об этом... да впрочем...
Гм!
Эх, мало времени, не могу я с вами долго оставаться, а жаль!
Было бы что сообщить.
- А что у вас, женщина?
- Да, женщина, так, нечаянный один случай... нет, я не про то.
- Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует?
Уже потеряли силу остановиться?
- А вы и на силу претендуете?
Хе-хе-хе!
Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет.
Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике!
Вы - Шиллер, вы - идеалист!
Все это, конечно, так и должно быть и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности...
Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект!
А кстати, вы любите Шиллера?
Я ужасно люблю.
- Но какой вы, однако же, фанфарон! - с некоторым отвращением произнес Раскольников.
- Ну, ей-богу же, нет! - хохоча отвечал Свидригайлов, - а впрочем, не спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно безобидно.
Я семь лет прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому, набросившись теперь на умного человека, как вы, - на умного и в высшей степени любопытного, просто рад поболтать, да кроме того, выпил эти полстакана вина и уже капельку в голову ударило.
А главное, существует одно обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я... умолчу.
Куда же вы? - с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Раскольников стал было вставать.
Ему сделалось и тяжело, и душно, и как-то неловко, что он пришел сюда.
В Свидригайлове он убедился как в самом пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире.
- Э-эх!
Посидите, остановитесь, - упрашивал Свидригайлов, - да велите себе принести хоть чаю.
Ну посидите, не я не буду болтать вздору, о себе то есть.
Я вам что-нибудь расскажу.
Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, "спасала"?
Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта - ваша сестра.
Можно рассказывать?
Да и время убьем.
- Рассказывайте, но я надеюсь, вы...
- О, не беспокойтесь!