Притом же Авдотья Романовна даже и в таком скверном и пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее уважение.
IV
- Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал), - начал Свидригайлов, - что я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты.
Нечего подробничать о том, как выкупала меня тогда Марфа Петровна; знаете ли, до какой степени одурманения может иногда полюбить женщина?
Это была женщина честная, весьма неглупая (хотя и совершенно необразованная).
Представьте же себе, что эта-то самая, ревнивая и честная женщина решилась снизойти, после многих ужасных исступлений и попреков, на некоторого рода со мною контракт, который и исполняла во все время нашего брака.
Дело в том, что она была значительно старше меня, кроме того, постоянно носила во рту какую-то гвоздичку.
Я имел настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб объявить ей прямо, что совершенно верен ей быть не могу.
Это признание привело ее в исступление, но, кажется, моя грубая откровенность ей в некотором роде понравилась:
"Значит, дескать, сам не хочет обманывать, коли заранее так объявляет", - ну, а для ревнивой женщины это первое.
После долгих слез состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я никогда не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее позволения не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу никогда; четвертое, за это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда на сенных девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай, чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная, то я должен открыться Марфе Петровне.
Насчет последнего пункта Марфа Петровна была, впрочем, во все время довольно спокойна; это была умная женщина, а следовательно, не могла же на меня смотреть иначе как на развратника и потаскуна, который серьезно полюбить не в состоянии.
Но умная женщина и ревнивая женщина - два предмета разные, и вот в этом-то и беда.
Впрочем, чтобы беспристрастно судить о некоторых людях, нужно заранее отказаться от иных предвзятых взглядов и от обыденной привычки к обыкновенно окружающим нас людям и предметам.
На ваше суждение, более чем на чье-нибудь, я имею право надеяться.
Может быть, вы уже очень много слышали о Марфе Петровне смешного и нелепого.
Действительно, у ней были иные весьма смешные привычки; но скажу вам прямо, что я искренне сожалею о бесчисленных горестях, которых я был причиной.
Ну и довольно, кажется, для весьма приличного oraison funebre нежнейшей жене нежнейшего мужа.
В случаях наших ссор я, большею частию, молчал и не раздражался, и это джентльменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло, и ей даже нравилось; бывали случаи, что она мною даже гордилась.
Но сестрицы вашей все-таки не вынесла.
И каким образом это случилось, что она рискнула взять такую раскрасавицу в свой дом, в гувернантки!
Я объясняю тем, что Марфа Петровна была женщина пламенная и восприимчивая и что, просто-запросто, она сама влюбилась, - буквально влюбилась, - в вашу сестрицу.
Ну да и Авдотья-то Романовна!
Я очень хорошо понял, с первого взгляда, что тут дело плохо и, - что вы думаете? - решился было и глаз не подымать на нее.
Но Авдотья Романовна сама сделала первый шаг - верите или нет?
Верите ли вы тоже, что Марфа Петровна до того доходила, что даже на меня сердилась сначала за мое всегдашнее молчание о вашей сестре, за то, что я так равнодушен на ее беспрерывные и влюбленные отзывы об Авдотье Романовне?
Сам не понимаю, чего ей хотелось!
Ну, уж конечно, Марфа Петровна рассказала Авдотье Романовне обо мне всю подноготную.
У нее была несчастная черта, решительно всем рассказывать все наши семейные тайны и всем беспрерывно на меня жаловаться; как же было пропустить такого нового и прекрасного друга?
Полагаю, что у них и разговору иного не было, как обо мне, и, уж без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные сказки, которые мне приписывают...
Бьюсь об заклад, что вы уж что-нибудь в этом роде тоже слышали?
- Слышал.
Лужин обвинил вас, что вы даже были причиной смерти ребенка.
Правда это?
- Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, - с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, - если вы так непременно захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь...
- Говорили тоже о каком-то вашем лакее в деревне и что будто бы вы были тоже чему-то причиной.
- Сделайте одолжение, довольно! - перебил опять с явным нетерпением Свидригайлов.
- Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил набивать... еще сами мне рассказывали? - раздражался все более и более Раскольников.
Свидригайлов внимательно поглядывал на Раскольникова, и тому показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:
- Это тот самый.
Я вижу, что вас тоже все это чрезвычайно интересует, и почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить ваше любопытство.
Черт возьми!
Я вижу, что действительно могу показаться кому-нибудь лицом романическим!
Судите же, до какой степени я обязан после того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей сестрице обо мне столько таинственного и любопытного.
Не смею судить о впечатлении: но, во всяком случае, это было для меня выгодно.
При всем естественном отвращении ко мне Авдотьи Романовны и несмотря на мой всегдашний мрачный и отталкивающий вид, - ей стало наконец жаль меня, жаль пропащего человека.
А когда сердцу девушки станет жаль, то, уж разумеется, это для нее всего опаснее.
Тут же непременно захочется и "спасти", и образумить, и воскресить, и призвать к более благородным целям, и возродить к новой жизни и деятельности, - ну, известно, что можно намечтать в этом роде.
Я тотчас же смекнул, что птичка сама летит в сетку, и, в свою очередь, приготовился.
Вы, кажется, хмуритесь, Родион Романыч?