Есть, говорит, один такой расслабленный отец, отставной чиновник, в кресле сидит и третий год ногами не двигается.
Есть, говорит, и мать, дама рассудительная, мамаша-то.
Сын где-то в губернии служит, не помогает. Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленьких племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю, через месяц только что шестнадцать лет минет, значит, через месяц ее и выдавать можно.
Это за меня-то.
Мы поехали; как это у них смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то связями, с капиталом, - ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет?
Кто ж на это смотрит?
Ну а ведь заманчиво, а?
Ведь заманчиво, ха! ха!
Посмотрели бы вы, как я разговорился с папашей и мамашей!
Заплатить надо, чтобы только посмотреть на меня в это время.
Выходит она, приседает, ну можете себе представить, еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся бутончик, краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно).
Не знаю, как вы насчет женских личек, но, помоему, эти шестнадцать лет, эти детские еще глазки, эта робость и слезинки стыдливости, - по-моему, это лучше красоты, а она еще к тому ж и собой картинка.
Светленькие волосики, в маленькие локончики барашком взбитые, губки пухленькие, аленькие, ножки - прелесть!..
Ну, познакомились, я объявил, что спешу по домашним обстоятельствам, и на другой же день, третьего дня то есть, нас и благословили.
С тех пор, как приеду, так сейчас ее к себе на колени, да так и не спускаю...
Ну, вспыхнет, как заря, а я целую поминутно; мамаша-то, разумеется, внушает, что это, дескать, твой муж и что это так требуется, одним словом, малина!
И это состояние теперешнее, жениховское, право, может быть, лучше и мужнего.
Тут что называется la nature et la verite! Ха-ха!
Я с нею раза два переговаривал - куда не глупа девчонка; иной раз так украдкой на меня взглянет - ажно прожжет.
А знаете, у ней личико вроде Рафаэлевой Мадонны.
Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза?
Ну, так в этом роде.
Только что нас благословили, я на другой день на полторы тысячи и привез: бриллиантовый убор один, жемчужный другой да серебряную дамскую туалетную шкатулку - вот какой величины, со всякими разностями, так даже у ней, у мадонны-то, личико зарделось.
Посадил я ее вчера на колени, да, должно быть, уж очень бесцеремонно, - вся вспыхнула и слезинки брызнули, да выдать-то не хочет, сама вся горит.
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею ( сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, "ничего, ничего не надо, никаких подарков!"
Согласитесь, сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангелочка, в тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, - согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Ведь заманчиво?
Ведь стоит чего-нибудь, а? Ну, ведь стоит?
Ну... ну слушайте... ну, поедемте к моей невесте... только не сейчас!
- Одним словом, в вас эта чудовищная разница лет и развитий и возбуждает сладострастие!
И неужели вы и в самом деле так женитесь?
- А что ж? Непременно.
Всяк об себе сам промышляет и всех веселей тот и живет, кто всех лучше себя сумеет надуть.
Ха-ха!
Да что вы в добродетель-то так всем дышлом въехали?
Пощадите, батюшка, я человек грешный.
Хе-хе-хе!
- Вы, однако ж, пристроили детей Катерины Ивановны.
Впрочем... впрочем, вы имели на это свои причины... я теперь все понимаю.
- Детей я вообще люблю, я очень люблю детей, - захохотал Свидригайлов.
- На этот счет я вам могу даже рассказать прелюбопытный один эпизод, который и до сих пор продолжается.
В первый же день по приезде пошел я по разным этим клоакам, ну, после семи-то лет так и набросился.
Вы, вероятно, замечаете, что я со своею компанией не спешу сходиться, с прежними-то друзьями и приятелями.
Ну да и как можно дольше без них протяну.
Знаете: у Марфы Петровны в деревне меня до смерти измучили воспоминаниями о всех таинственных местах и местечках, в которых, кто знает, тот много может найти.
Черт возьми!
Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях; откуда-то жиды наехали, прячут деньги, а все остальное развратничает.
Так пахнул на меня этот город с первых часов знакомым запахом.
Попал я на один танцевальный так называемый вечер - клоак страшный (а я люблю клоаки именно с грязнотцой), ну, разумеется, канкан, каких нету и каких в мое время и не было.
Да-с, в этом прогресс.