- Тут, Авдотья Романовна, тысячи и миллионы комбинаций и сортировок.
Вор ворует, зато уж он про себя и знает, что он подлец; а вот я слышал про одного благородного человека, что почту разбил; так кто его знает, может, он и в самом деле думал, что порядочное дело сделал!
Разумеется, я бы и сам не поверил, так же как и вы, если бы мне передали со стороны. Но своим собственным ушам я поверил.
Он Софье Семеновне и причины все объяснял; но та и ушам своим сначала не поверила, да глазам, наконец, поверила, своим собственным глазам. Он ведь сам ей лично передавал.
- Какие же... причины!
- Дело длинное, Авдотья Романовна.
Тут, как бы вам это выразить, своего рода теория, то же самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша.
Единственное зло и сто добрых дел! Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели формируется иначе, а между тем нет этих трех тысяч.
Прибавьте к этому раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания красоты своего социального положения, а вместе с тем положения сестры и матери.
Пуще же всего тщеславие, гордость и тщеславие, а впрочем, бог его знает, может, и при хороших наклонностях...
Я ведь его не виню, не думайте, пожалуйста; да и не мое дело.
Тут была тоже одна собственная теорийка, - так себе теория, - по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан а, напротив, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу-то, сору-то.
Ничего, так себе теорийка; une theorie comme une autre.
Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно, увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь.
Он, кажется, вообразил себе, что и он гениальный человек, - то есть был в том некоторое время уверен.
Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не гениальный.
Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно, в наш век-то особенно...
- А угрызение совести?
Вы отрицаете в нем, стало быть, всякое нравственное чувство?
Да разве он таков?
- Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно и никогда в порядке-то особенном не было.
Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности.
А помните, как много мы в этом же роде и на эту же тему переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на террасе в саду, каждый раз после ужина.
Еще вы меня именно этой широкостью укоряли.
Кто знает, может, в то же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумывал.
У нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет, Авдотья Романовна: разве кто как-нибудь себе по книгам составит... али из летописей что-нибудь выведет.
Но ведь это больше ученые и, знаете, в своем роде все колпаки, так что даже и неприлично светскому человеку.
Впрочем, мои мнения вообще вы знаете; я никого решительно не обвиняю.
Сам я белоручка, этого и придерживаюсь.
Да мы об этом уже не раз говорили.
Я даже имел счастье интересовать вас моими суждениями...
Вы очень бледны, Авдотья Романовна!
- Я эту теорию его знаю.
Я читала его статью в журнале о людях, которым все разрешается...
Мне приносил Разумихин...
- Господин Разумихин?
Статью вашего брата?
В журнале?
Есть такая статья?
Не знал я.
Вот, должно быть, любопытно-то!
Но куда же вы, Авдотья Романовна?
- Я хочу видеть Софью Семеновну, - проговорила слабым голосом Дунечка.
- Куда к ней пройти?
Она, может, и пришла; я непременно, сейчас хочу ее видеть.
Пусть она...
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально пресеклось.
- Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю.
Она должна была прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно...
- А, так ты лжешь!