У меня друзья; у меня есть деловые люди...
Хотите? Я возьму еще вам паспорт... вашей матери... зачем вам Разумихин?
Я вас также люблю...
Я вас бесконечно люблю.
Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! дайте!
Я не могу слышать, как оно шумит.
Скажите мне: сделай то, и я сделаю!
Я все сделаю.
Я невозможное сделаю.
Чему вы веруете, тому и я буду веровать.
Я все, все сделаю!
Не смотрите, не смотрите на меня так!
Знаете ли, что вы меня убиваете...
Он начинал даже бредить.
С ним что-то вдруг сделалось, точно ему в голову вдруг ударило.
Дуня вскочила и бросилась к дверям.
- Отворите! отворите! - кричала она чрез дверь, призывая кого-нибудь и потрясая дверь руками.
- Отворите же!
Неужели нет никого?
Свидригайлов встал и опомнился.
Злобная и насмешливая улыбка медленно выдавливалась на дрожавших еще губах его.
- Там никого нет дома, - проговорил он тихо и с расстановками, - хозяйка ушла, и напрасный труд так кричать: только себя волнуете понапрасну.
- Где ключ?
Отвори сейчас дверь, сейчас, низкий человек!
- Я ключ потерял и не могу его отыскать. - А!
Так это насилие! - вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой.
Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением.
Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты.
Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему.
Насмешливая улыбка не покидала его.
- Вы сказали сейчас "насилие", Авдотья Романовна.
Если насилие, то сами можете рассудить, что я принял меры.
Софьи Семеновны дома нет; до Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат.
Наконец, я по крайней мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего брата?
Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру?
Так что, если даже и братом пожертвуете, то и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна.
- Подлец! - прошептала Дуня в негодовании.
- Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения.
По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие - мерзость.
Я говорил только к тому, что на совести вашей ровно ничего не останется, если бы даже... если бы даже вы и захотели спасти вашего брата добровольно, так, как я вам предлагаю.
Вы просто, значит, подчинились обстоятельствам, ну силе, наконец, если уж без этого слова нельзя.
Подумайте об этом; судьба вашего брата и вашей матери в ваших руках.
Я же буду ваш раб... всю жизнь... я вот здесь буду ждать...
Свидригайлов сел на диван, шагах в восьми от Дуни.
Для нее уже не было ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости.
К тому же она его знала...
Вдруг она вынула из кармана револьвер, взвела курок и опустила руку с револьвером на столик.
Свидригайлов вскочил с места.
- Ага!
Так вот как! - вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, - ну, это совершенно изменяет ход дела!